Разрасталась, расширялась у него та дума, и, глядя на
синеву дремучего леса, что за речкой виднелся на краю небосклона, только о том и мыслил Гриша, как бы в том лесу келейку поставить, как бы там в безмятежной пустыне молиться, как бы диким овощем питаться, честным житием век свой подвизаться, столп ради подвига себе поставить и стоять на том столпе тридесять лет несходно, не ложась и колен не преклоняя, от персей рук не откладая, очей с неба не спуская…
В нем не было смешанных оттенков огня, лепестков мака, игры фиолетовых или лиловых намеков; не было также ни
синевы, ни тени — ничего, что вызывает сомнение.
В его стоячих воротничках, в
синеве подбородка, в небольшой лысине и в трости чувствовалось очень много достоинства.
Пригреваемый весенним солнцем, он сидел в коляске, поглядывая на первую траву, первые листья березы и первые клубы белых весенних облаков, разбегавшихся по яркой
синеве неба. Он ни о чем не думал, а весело и бессмысленно смотрел по сторонам.