Неточные совпадения
— В уме
ль ты, Паранька? — строго ответила мать, набожно кладя под окнами мелом кресты. — Приедет отец да узнает,
что́ тогда?
— А вот как возьму лестовку да ради Христова праздника отстегаю тебя, — с притворным негодованьем сказала Аксинья Захаровна, — так и будешь знать, какая слава!.. Ишь
что вздумала!.. Пусти их снег полоть за околицу!.. Да теперь, поди чай, парней-то туда
что навалило: и своих, и из Шишинки, и из Назаровой!.. Долго
ль до греха?.. Девки вы молодые, дочери отецкие: след ли вам по ночам хвосты мочить?
— Полно, батько, постыдись, — вступилась Аксинья Захаровна. — Про Фленушку ничего худого не слышно. Да и стала бы разве матушка Манефа с недоброй славой ее в такой любви, в таком приближенье держать? Мало
ль чего не мелют пустые языки! Всех речей не переслушаешь; а тебе, старому человеку, девицу обижать грех: у самого дочери растут.
— Не греши напрасно, братец, — возразила Манефа. — Мало
ль чего люди не наплетут! Какое питье, когда жевать нечего, одеться не во
что!
— А баба-то, пожалуй, и правдой обмолвилась, — сказал тот,
что постарше был. — Намедни «хозяин» при мне на базаре самарского купца Снежкова звал в гости, а у того Снежкова сын есть, парень молодой, холостой; в Городце частенько бывает. Пожалуй, и в самом деле не свадьба
ль у них затевается.
У Насти от сердца отлегло. Сперва думала она, не узнала
ль чего крестнинькая. Меж девками за Волгой, особенно в скитах, ходят толки,
что иные старушки по каким-то приметам узнают, сохранила себя девушка аль потеряла. Когда Никитишна, пристально глядя в лицо крестнице, настойчиво спрашивала,
что с ней поделалось, пришло Насте на ум, не умеет ли и Никитишна девушек отгадывать. Оттого и смутилась. Но, услыхав,
что крестная речь завела о другом, тотчас оправилась.
Хизнул за Волгой шляпный промысел, но заволжанин рук оттого не распустил, головы не повесил. Сапоги да валенки у него остались, стал калоши горожанам работать по немецкому образцу, дамские ботинки, полусапожки да котики, охотничьи сапоги до пояса, — хорошо в них на медведя по сугробам ходить, — да мало
ль чего еще не придумал досужий заволжанин.
— Знаю про то, Захаровна, и вижу, — продолжал Патап Максимыч, — я говорю для того,
что ты баба. Стары люди не с ветру сказали: «Баба
что мешок:
что в него положишь, то и несет». И потому,
что ты есть баба, значит, разумом не дошла, то, как меня не станет, могут тебя люди разбить. Мало
ль есть в миру завистников? Впутаются не в свое дело и все вверх дном подымут.
—
Что ты?.. Христос с тобой! Опомнись, куманек!.. — вступилась Аксинья Захаровна. — Можно
ль так отцу про детей говорить?.. Молись Богу да Пресвятой Богородице, не оставят… Сам знаешь: за сиротой сам Бог с калитой.
— Не раненько
ль толковать об этом, Данило Тихоныч? Дело-то, кажись бы, не к спеху. Время впереди, подождем,
что Бог пошлет. Есть на то воля Божья, дело сделается, нет — супротив Бога как пойдешь?
Мало
ль что за столиком с рюмочками промеж приятелей говорится.
— Мало
ль на
что, — отвечал Стуколов. — Шурфы бить, то есть пробы в земле делать, землю купить, коли помещичья, а если казенная, в Питере хлопотать, чтобы прииск за нами записали… Да и потом, мало
ль на
что денег потребуется. Золото даром не дается… Зарой в землю деньги, она и станет тебе оплачивать.
— Ладно
ль это будет, кормилец? Сам посуди,
что люди зачнут говорить: хозяин в отлучке, дочери невесты, молодой парень с ними ест да пьет… И не знай
чего наскажут! — говорила Аксинья Захаровна.
— В уме
ль ты, ваше степенство?.. Как же возможно из артели работника брать?.. Где это слыхано?.. Да кто пойдет провожать тебя?.. Никто не пойдет… Эк
что вздумал!.. Чудак же ты, право, господин купец!.. — кричали лесники, перебивая друг дружку.
— Пустое городишь, Патап Максимыч, — сказал паломник. — Мало
ль чего народ ни врет? За ветром в поле не угоняешься, так и людских речей не переслушаешь. Да хоть бы то и правда была, разве нам след за клады приниматься. Тут враг рода человеческого действует, сам треклятый сатана… Душу свою,
что ли, губить! Клады — приманка диавольская; золотая россыпь — Божий дар.
— Да полно
ль тебе, Яким Прохорыч! — вставая с лавки, с досадой промолвил Патап Максимыч. — О
чем с тобой ни заговори, все-то ты на дьявола своротишь… Ишь как бесу-то полюбилось на твоем языке сидеть, сойти долой окаянному не хочется.
— У меня в городу дружок есть, барин, по всякой науке человек дошлый, — сказал он. — Сем-ка я съезжу к нему с этим песком да покучусь ему испробовать, можно
ль из него золото сделать… Если выйдет из него заправское золото — ничего не пожалею,
что есть добра, все в оборот пущу… А до той поры, гневись, не гневись, Яким Прохорыч, к вашему делу не приступлю, потому
что оно покаместь для меня потемки… Да!
— Ах ты, любезненькой мой!..
Что же нам делать-то? — отвечал игумен. — Дело наше заглазное. Кто знает, много
ль у них золота из пуда выходит?.. Как поверить?..
Что дадут, и за то спаси их Христос, Царь Небесный… А вот как бы нам с тобой да настоящие промысла завести, да дело-то бы делать не тайком, а с ведома начальства, куда бы много пользы получили… Может статься, не одну бы сотню пудов чистого золота каждый год получали…
— Мало
ль чего прежде не бывало, — подхватил Стуколов. — Прежде в монастырях и картинок не писали, а ноне пишут. Всякому дневи довлеет злоба его.
— Крестный! Ты
ль, родной?.. Здорово!.. Здорово!..
Что запропал?.. Видом не видать, слыхом не слыхать!.. Все ли в добром здоровье?
— Теперь мне все как на ладо́нке, — сказал Колышкин. — Подумай, Патап Максимыч, статочно ли дело, баклушнику бобра заместо свиньи продать?.. Фунт золота за сорок целковых!.. Сам посуди!.. Заманить тебя хотят — вот
что!.. Много
ль просили? Сказывай, не таи…
— Да скоро
ль вы переносите? — хлопотала Виринея около Анафролии и келейных работниц. — Совсем келью-то выстудили. Матушка и без того с дороги иззябла, а вы тут еще валандаетесь… Иное бы
что и в сенях покинули.
— Не слыхали
ль чего, не гневается ли она на Патапа Максимыча? — обращаясь ко всем, спросила мать Манефа. — За хлопотами совсем позабыл к ней письмо отписать, в гости позвать ее… Уж так он кручинится, так кручинится…
—
Что ж, матушка, дело молодое — шутки да смехи еще на уме… Судьбы Господь не посылает ли? — умильно спросила мать Евсталия. — Женишка не приискали
ль родители-то?
— Спаси тебя Христос, Софьюшка, — отвечала игуменья. — Постели-ка ты мне на лежаночке, да потри-ка мне ноги-то березовым маслицем. Ноют что-то. Ну,
что, Марьюшка, — ласково обратилась Манефа к головщице, — я тебя не спросила: как ты поживала? Здорова
ль была, голубка?
— Больно вот налегке ходит, — ворчала ключница, постилая на лежанку толстый киргизский войлок. — Ты бы, Марьюшка, когда выходишь на волю, платок бы,
что ли, на шею-то повязывала. Долго
ль простудить себя? А как с голосу спадешь —
что мы тогда без тебя будем делать?
— Не погляжу я на хворь ее, — молвила гневно Манефа. — Не посмотрю,
что соборные они старицы: обеих на поклоны в часовню поставлю и за трапезой… В чулан запру!.. Из чужих обителей не было
ль при том кого?
— Не приустала
ль, Машенька?
Что это день-деньской ты по саду все строчишь?
—
Что за шутки, сватушка?.. — молвила Машина мать. — Время
ль теперь?
— Про это
что и говорить, — отвечал Пантелей. — Парень — золото!.. Всем взял: и умен, и грамотей, и душа добрая… Сам я его полюбил. Вовсе не похож на других парней — худого слова аль пустошних речей от него не услышишь: годами молод, разумом стар… Только все же, сама посуди, возможно
ль так приближать его? Парень холостой, а у Патапа Максимыча дочери.
— Правда твоя, правда, Пантелеюшка, — охая, подтвердила Таифа. — Молодым девицам с чужими мужчинами в одном доме жить не годится… Да и не только жить, видаться-то почасту и то опасливое дело, потому человек не камень, а молодая кровь горяча… Поднеси свечу к сену, нешто не загорится?.. Так и это… Долго
ль тут до греха? Недаром люди говорят: «Береги девку,
что стеклянну посуду, грехом расшибешь — ввек не починишь».
— Да я все про Настю. Сказывала я тебе,
что надо ее беспременно окрутить с Алешкой… Твоего саратовца в поезжане возьмем — кулаки у него здоровенные… Да мало
ль будет хлопот, мало
ль к
чему пригодится. Мой анафема к тому же времени в здешних местах объявится. Надо всем заодно делать. Как хочешь, уговори своего Семена Петровича. Сказано про шелковы сарафаны, то и помни.
— В уме
ль ты, Настя?.. С
чего ты взяла? — говорил совсем растерявшийся Алексей.
— Бога она не боится!.. Умереть не дает Божьей старице как следует, — роптала она. — В черной рясе да к лекарям лечиться грех-от какой!..
Чего матери-то глядят, зачем дают Марье Гавриловне в обители своевольничать!.. Слыхано
ль дело, чтобы старица, да еще игуменья, у лекарей лечилась?.. Перед самой-то смертью праведную душеньку ее опоганить вздумала!.. Ох, злодейка, злодейка ты, Марья Гавриловна… Еще немца, пожалуй, лечить-то привезут — нехристя!.. Ой!.. Тошнехонько и вздумать про такой грех…
— Полно-ка ты, Настенька, полно, моя болезная, — уговаривала ее Аксинья Захаровна, сама едва удерживая рыданья. — Посуди, девонька, — могу
ль я отпустить тебя? Отец воротится, а тебя дома нет.
Что тогда?.. Аль не знаешь, каков он во гневе бывает?..
— Так-то оно так, Пантелей Прохорыч, а все же гребтится мне, — сказал на то Алексей. — Мало
ль что может быть впереди: и Патап Максимыч смертный человек, тоже пóд Богом ходит… Ну как не станет его, тогда
что?.. Опять же, как погляжу я на него, нравом-то больно крутенек он.
— А скажи-ка ты мне, Алексеюшка, не заметно
ль у вас
чего недоброго?.. Этот проходимец,
что у нас гостил, Стуколов,
что ли… Сдается мне,
что он каку-нибудь кашу у нас заварил… Куда Патап-от Максимыч поехал с ним?
— Мошенник он, либо целый разбойник, вот
что я про него знаю. Недаром про Сибирь все расписывает… Не с каторги
ль и к нам объявился?.. Погляди-ка на него хорошенько, рожа-то самая анафемская.
—
Что? Справляется
ль отец-от? — спросил Патап Максимыч.
— Как забыть?..
Что ты, матушка?.. Христос с тобой… Можно
ль забыть! — зачастила мать казначея.
— Диковина! — воскликнул Дементий. — А правда
ль,
что в Москве сорокам невод?
— Вот и к Макарью на ярманку воры-то больше все из Москвы наезжают, — заметил Дементий. — А правда
ль,
что у вас хлеб по шести да по семи гривен на серебро живет?
— Великий благодетель нам Петр Спиридоныч, дай ему, Господи, доброго здравия и души спасения, — молвила мать Назарета. — День и ночь за него Бога молим. Им только и живем и дышим — много милостей от него видим… А
что, девицы, не пора
ль нам и ко дворам?.. Покуда матушка Манефа не встала, я бы вот чайком Василья-то Борисыча напоила… Пойдем-ка, умницы, солнышко-то стало низенько…
— Беспутная!.. Тебе
ль говорят?.. Замолчи, озорная!.. Забыла,
что в обители живешь?.. — кричала Назарета.
— Цыган бессовестный!.. От тебя
ль такие речи? — сказала Фленушка. —
Что Настя?
— Рассказывай про лапушку-сударушку, — молвила Фленушка, подавая Алексею чашку чая. —
Что она? Как все идет у вас? По-прежнему
ль по-хорошему, аль как по-новому?
—
Что ж, Флена Васильевна?.. — с глубоким вздохом промолвил он. — Человек я серый, неученый, как есть неотесанная деревенщина… Ровня
ль я Настасье Патаповне?.. Ихней любви, может быть, самые
что ни на есть первостатейные купцы аль генералы какие достойны… А я
что?
«
Что это? — думает она. — Обаянье
ль какое, мечта ли от сряща беса полуденного?.. Иль виденье, от небесных селений ниспосланное?.. Или впрямь то живой человек?.. Волос в волос — две капли воды!..
Что же это за диво такое!»
До Петербурга дело дошло, и решили там дознаться,
что за обитель такая Нифонтова, по закону
ль она ставлена, да потому ж дознаться и обо всех скитах Керженских…
— Истину сказали,
что Бог милостив, — перебила ее Манефа. — Да мы-то, окаянные, не мало грешны… Стóим ли того, чтоб он нас миловал?.. Смуты везде, споры, свары, озлобления! Христианское
ль то дело?.. Хоть бы эту австрийскую квашню взять… Каков человек попал в епископы!.. Стяжатель, благодатью Святого Духа ровно горохом торгует!.. Да еще, вправду ли, нет ли, обносятся слухи,
что в душегубстве повинен… За такие
ль дела Богу нас миловать?