Неточные совпадения
— А вот как возьму лестовку да ради Христова праздника отстегаю тебя, — с притворным негодованьем сказала Аксинья Захаровна, — так и будешь знать, какая слава!.. Ишь
что вздумала!.. Пусти их снег полоть за околицу!.. Да теперь, поди чай, парней-то туда
что навалило: и своих, и из Шишинки, и из Назаровой!.. Долго
ль до греха?.. Девки вы молодые, дочери отецкие: след
ли вам по ночам хвосты мочить?
— Не раненько
ли задумал, Максимыч? — сказала. — Надоела,
что ль, тебе Настасья али объела нас?
У Насти от сердца отлегло. Сперва думала она, не узнала
ль чего крестнинькая. Меж девками за Волгой, особенно в скитах, ходят толки,
что иные старушки по каким-то приметам узнают, сохранила себя девушка аль потеряла. Когда Никитишна, пристально глядя в лицо крестнице, настойчиво спрашивала,
что с ней поделалось, пришло Насте на ум, не умеет
ли и Никитишна девушек отгадывать. Оттого и смутилась. Но, услыхав,
что крестная речь завела о другом, тотчас оправилась.
— Пустое городишь, Патап Максимыч, — сказал паломник. — Мало
ль чего народ ни врет? За ветром в поле не угоняешься, так и людских речей не переслушаешь. Да хоть бы то и правда была, разве нам след за клады приниматься. Тут враг рода человеческого действует, сам треклятый сатана… Душу свою,
что ли, губить! Клады — приманка диавольская; золотая россыпь — Божий дар.
— Крестный! Ты
ль, родной?.. Здорово!.. Здорово!..
Что запропал?.. Видом не видать, слыхом не слыхать!.. Все
ли в добром здоровье?
— Теперь мне все как на ладо́нке, — сказал Колышкин. — Подумай, Патап Максимыч, статочно
ли дело, баклушнику бобра заместо свиньи продать?.. Фунт золота за сорок целковых!.. Сам посуди!.. Заманить тебя хотят — вот
что!.. Много
ль просили? Сказывай, не таи…
— Не слыхали
ль чего, не гневается
ли она на Патапа Максимыча? — обращаясь ко всем, спросила мать Манефа. — За хлопотами совсем позабыл к ней письмо отписать, в гости позвать ее… Уж так он кручинится, так кручинится…
—
Что ж, матушка, дело молодое — шутки да смехи еще на уме… Судьбы Господь не посылает
ли? — умильно спросила мать Евсталия. — Женишка не приискали
ль родители-то?
— Больно вот налегке ходит, — ворчала ключница, постилая на лежанку толстый киргизский войлок. — Ты бы, Марьюшка, когда выходишь на волю, платок бы,
что ли, на шею-то повязывала. Долго
ль простудить себя? А как с голосу спадешь —
что мы тогда без тебя будем делать?
— А скажи-ка ты мне, Алексеюшка, не заметно
ль у вас
чего недоброго?.. Этот проходимец,
что у нас гостил, Стуколов,
что ли… Сдается мне,
что он каку-нибудь кашу у нас заварил… Куда Патап-от Максимыч поехал с ним?
«
Что это? — думает она. — Обаянье
ль какое, мечта
ли от сряща беса полуденного?.. Иль виденье, от небесных селений ниспосланное?.. Или впрямь то живой человек?.. Волос в волос — две капли воды!..
Что же это за диво такое!»
— Истину сказали,
что Бог милостив, — перебила ее Манефа. — Да мы-то, окаянные, не мало грешны… Стóим
ли того, чтоб он нас миловал?.. Смуты везде, споры, свары, озлобления! Христианское
ль то дело?.. Хоть бы эту австрийскую квашню взять… Каков человек попал в епископы!.. Стяжатель, благодатью Святого Духа ровно горохом торгует!.. Да еще, вправду
ли, нет
ли, обносятся слухи,
что в душегубстве повинен… За такие
ль дела Богу нас миловать?
Совесть
ли докучала ей; над Настиной
ли смертью она призадумалась; над советом
ли матушки надеть иночество и прибрать к рукам всю обитель; томила
ль ее досада,
что вот и Троица на дворе, а казанского гостя Петра Степаныча Самоквасова все нет как нет?..
— Вольно тебе, матушка, думать,
что до сих пор я только одними пустяками занимаюсь, — сдержанно и степенно заговорила Фленушка. — Ведь мне уж двадцать пятый в доходе. Из молодых вышла, мало
ли, много — своего ума накопила… А кому твои дела больше меня известны?.. Таифа и та меньше знает… Иное дело сама от Таифы таишь, а мне сказываешь… А бывало
ль, чтоб я проговорилась когда, чтоб из-за моего болтанья неприятность какая вышла тебе?
— Батюшка, на другое хочу я твоего благословенья просить, — после долгого молчанья робко повел новую речь Алексей. — Живучи у Патапа Максимыча, торговое дело вызнал я, слава Богу, до точности. Счеты
ль вести, другое
ли что — не хуже другого могу…
Чутьем
ли пронюхал, по другому
ль чему смекнул дядя Елистрат,
что чапуринский приказчик при деньгах, и повел он его не в кабак, не в белу харчевню, а в стоявшую поблизости богатую гостиницу, куда его в смуром кафтане едва-едва пропустили.
Весной
ли, бывало, как девки за околицей зачнут хороводы водить да песни играть, по осени
ль как на супрядках они собираются, о Пасхе
ли на качелях, о Святках
ли на игрищах, о Масленой на ледяных горах,
что ставились ребятами по крутым спускам, прямо над прорубями, — Карп Алексеич тут как тут…
— Добро ему кажут, на широку дорогу хотят его вывести, а он, ровно кобыла с норовом, ни туда, ни сюда, — шумел Патап Максимыч… — Сказывай, непуть этакой, много
ль денег требуется на развод промыслов где-нибудь поблизости?.. Ну хоть на Горах [На Горах — на правом берегу Волги.],
что ли?
— Над старыми книгами век свой корпят, — продолжала та, — а не знают, ни
что творят, ни
что говорят… Верь мне, красавица, нет на сырой земле ни единой былиночки, котора бы на пользу человекам не была создана. Во всякой травке, во всяком цветочке великая милость Господня положена… Исполнена земля дивности его, а любви к человекам у него, света, меры нет… Мы
ль не грешим, мы
ли злобой да кривдой не живем?.. А он, милосердный, все терпит, все любовью своей покрывает…
Город
ли то Кидиш,
что во дни стародавние от «поганой рати» спасен был Ильей Муромцем, славный
ли город Пóкидыш, куда ездил богатырь Суровец Суздалец гостить-пировать у ласкового князя Михайлы Ефимонтьевича, не отсюда
ль ветлужский князь Никита Байборода чинил набеги на земли московские, пробираясь лесами до Соли Галицкой, — молчат преданья [Былины об Илье Муромце и про Суровца Суздальца.
— Думала
ль ты, Фленушка, про
что я намедни тебе говорила?.. Помнишь, весной-то, как от болезни только
что справилась?.. Надумалась
ли хоть сколько-нибудь? — глубоко вздохнув, спросила Манефа.
— Через два месяца скажу я тебе, в силах
ли буду исполнить желанье твое, — вставая с места, сказала Фленушка. — Не мое то желанье — твое… А снесу
ль я иночество, сама не знаю… Теперь к себе пойду… запрусь, подумаю. Не пущай никого ко мне, матушка… Скажи,
что с дороги устала аль
что сделалась я нездорова.
— Сбесился,
что ли, батька? — шепотом строго молвила ему Манефа. — Я
ль тебе не говорила?
— А думается мне, — сказал Патап Максимыч, —
что меньше от них плутовства-то было бы, когда бы ря́ду повыгодней для них писали. Сами посудите, много
ль ловцу при таких порядках останется? Лодка-то ведь в лето сот на семь целковых рыбы наловит?.. Так
ли?
— Так вы и разочтите, много
ль ему, сердечному, останется, — сказал Патап Максимыч. — Дивить
ли после того,
что у вас бабы стерлядей грудью кормят да в кринках икру заместо молока возят. Плуты они, мошенники!.. Так
ли, Марко Данилыч? Не навык к плутовству, нужда доводит. Как ловцу по чести жить? И честь ведь не в честь, коли нечего есть! Нет, Марко Данилыч, не пущусь я в ваши промыслы. Бог с ними!
Неточные совпадения
Мои богини!
что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё те же
ль вы? другие
ль девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу
ль вновь я ваши хоры? // Узрю
ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, // И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать // И о былом воспоминать?
Кто б ни был ты, о мой читатель, // Друг, недруг, я хочу с тобой // Расстаться нынче как приятель. // Прости.
Чего бы ты за мной // Здесь ни искал в строфах небрежных, // Воспоминаний
ли мятежных, // Отдохновенья
ль от трудов, // Живых картин, иль острых слов, // Иль грамматических ошибок, // Дай Бог, чтоб в этой книжке ты // Для развлеченья, для мечты, // Для сердца, для журнальных сшибок // Хотя крупицу мог найти. // За сим расстанемся, прости!
Тогда — не правда
ли? — в пустыне, // Вдали от суетной молвы, // Я вам не нравилась…
Что ж ныне // Меня преследуете вы? // Зачем у вас я на примете? // Не потому
ль,
что в высшем свете // Теперь являться я должна; //
Что я богата и знатна, //
Что муж в сраженьях изувечен, //
Что нас за то ласкает двор? // Не потому
ль,
что мой позор // Теперь бы всеми был замечен // И мог бы в обществе принесть // Вам соблазнительную честь?
Пошли приветы, поздравленья: // Татьяна всех благодарит. // Когда же дело до Евгенья // Дошло, то девы томный вид, // Ее смущение, усталость // В его душе родили жалость: // Он молча поклонился ей; // Но как-то взор его очей // Был чудно нежен. Оттого
ли, //
Что он и вправду тронут был, // Иль он, кокетствуя, шалил, // Невольно
ль, иль из доброй воли, // Но взор сей нежность изъявил: // Он сердце Тани оживил.
— Это ты про каторгу,
что ли, Соня? Донести,
что ль, на себя надо? — спросил он мрачно.