Неточные совпадения
Меж
тем в девичьей светлице у Насти с Фленушкой шел другой
разговор.
— Да чтой-то, родной, ты ни с
того ни с сего расходился? — тихо и смиренно вмешалась в
разговор мужа с женой мать Манефа. — И слова сказать нельзя тебе, так и закипишь.
Фленушка пошла из горницы, следом за ней Параша. Настя осталась. Как в воду опущенная, молча сидела она у окна, не слушая
разговоров про сиротские дворы и бедные обители. Отцовские речи про жениха глубоко запали ей на сердце. Теперь знала она, что Патап Максимыч в самом деле задумал выдать ее за кого-то незнаемого. Каждое слово отцовское как ножом ее по сердцу резало. Только о
том теперь и думает Настя, как бы избыть грозящую беду.
Меж
тем у Патапа Максимыча с Иваном Григорьичем шел свой
разговор.
Не раз и не два такие
разговоры велись у Патапа Максимыча с паломником, и все в подклете, все в Алексеевой боковуше. Были при
тех переговорах и кум Иван Григорьич, и удельный голова Михайло Васильич. Четыре дня велись у них эти переговоры, наконец решился Патап Максимыч взяться за дело.
— Да ты заместо себя кого бы нибудь сам выбрал, тут бы и делу конец, а
то галдят, а толку нет как нет, — молвил Патап Максимыч дяде Онуфрию, не принимавшему участия в
разговоре лесников. Артемья и Петряя тоже тут не было, они ушли ладить дровешки себе и дяде Онуфрию.
Уверения игумна насчет золота пошатнули несколько в Патапе Максимыче сомненье, возбужденное
разговорами Силантья. «Не станет же врать старец Божий, не станет же душу свою ломать — не таков он человек», — думал про себя Чапурин и решил непременно приняться за золотое дело, только испробует купленный песок. «Сам игумен советует, а он человек обстоятельный, не
то что Яким торопыга. Ему бы все тотчас вынь да положь».
После обычных приветствий и расспросов, после длинного
разговора о кладях на низовых пристанях, о
том, где больше оказалось пшеницы на свале: в Баронске аль в Балакове, о
том, каково будет летом на Харчевинском перекате да на Телячьем Броде, о краснораменских мельницах и горянщине, после чая и плотной закуски Патап Максимыч молвил Колышкину...
— То-то и есть, — внушительно молвила Манефа, — коль мирских пустых речей не переслушаешь, так нечего и
разговоры с проезжими заводить… Не погневайся, мать Евсталия.
Зашли
разговоры о
том, о сем, и Гаврила Маркелыч с удовольствием узнал, что гость его в самом деле сын московского богача Масляникова.
Пока Абрамовна раздумывала, сказать аль нет родителям про
то, что подглядела, Масляников, собравшись в путь, попросил Гаврилу Маркелыча переговорить с ним наедине о каком-то важном деле. Долго говорили они в беседке, и кончился
разговор их
тем, что Евграф Макарыч весело распростился со всеми, а Гаврила Маркелыч обещался на другой день проводить его до пристани.
Тихо, спокойно потекла жизнь Марьи Гавриловны, заживали помаленьку сердечные раны ее, время забвеньем крыло минувшие страданья. Но вместе с
тем какая-то новая, небывалая, не испытанная дотоле тоска с каждым днем росла в тайнике души ее… Что-то недоставало Марье Гавриловне, а чего — и сама понять не могла, все как-то скучно, невесело… Ни степенные речи Манефы, ни резвые шалости Фленушки, ни
разговоры с Настей, которую очень полюбила Марья Гавриловна, ничто не удовлетворяло… Куда деваться?.. Что делать?
Батюшка отец Игнатий обещался ему здешний народ приговаривать на новы места идти, и великий боярин Потемкин с
тем словом к царице возил его, и она, матушка, с отцом Игнатием
разговор держала, про здешнее положенье расспрашивала и к руке своей царской старца Божия допустила.
— Нечего делать, — пожав плечами, ответил Василий Борисыч и будто случайно кинул задорный взор на Устинью Московку. А у
той во время
разговора московского посла с игуменьей лицо не раз багрецом подергивало. Чтобы скрыть смущенье,
то и дело наклонялась она над скамьей, поставленной у перегородки, и мешкотно поправляла съехавшие с места полавошники.
И́дут, а сами
то и дело по сторонам оглядываются, не улизнула ли которая белица в лесную опушку грибы сбирать, не подвернулся ли к которой деревенский парень, не завел ли с ней греховодных
разговоров.
А
разговоры заманчивые, толкуют про пользы да выгоды, про
то рассказывают, как люди в немногие годы наживаются.
Когда повелись толковые, деловые
разговоры, Василий Борисыч в какой-нибудь час времени рассказал много такого, чего ни Патапу Максимычу, ни куму Ивану Григорьичу, ни удельному голове Михайле Васильичу и на ум до
того не вспадало.
Благо матери Манефы нет в обители, а
то советам,
разговорам не было б ни конца ни края.
Надвинулись сумерки, наступает Иванова ночь… Рыбаки сказывают, что в
ту ночь вода подергивается серебристым блеском, а бывалые люди говорят, что в лесах тогда деревья с места на место переходят и шумом ветвей меж собою беседы ведут… Сорви в
ту ночь огненный цвет папоротника, поймешь язык всякого дерева и всякой травы, понятны станут тебе
разговоры зверей и речи домашних животных…
Тот «цвет-огонь» — дар Ярилы…
То — «царь-огонь»!..
Довольное время и после
того вели они
разговоры о разных делах. И Петр Степаныч Смолокурову очень понравился.
Во все время
разговора Манефы с Фленушкой Параша молчала, но с необычной ей живостью поглядывала
то на
ту,
то на другую. Марьюшка сидела, опустя глаза и скромно перебирая руками передник. Потом села у растворенного окна, высунулась в него дó пояса и лукаво сама с собой усмехалась, слушая обманные речи Фленушки.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, //
То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий
разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. // К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение к летам… // А нынче! — что к моим ногам // Вас привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Приходит муж. Он прерывает // Сей неприятный tête-а-tête; // С Онегиным он вспоминает // Проказы, шутки прежних лет. // Они смеются. Входят гости. // Вот крупной солью светской злости // Стал оживляться
разговор; // Перед хозяйкой легкий вздор // Сверкал без глупого жеманства, // И прерывал его меж
тем // Разумный толк без пошлых
тем, // Без вечных истин, без педантства, // И не пугал ничьих ушей // Свободной живостью своей.
Желать обнять у вас колени // И, зарыдав, у ваших ног // Излить мольбы, признанья, пени, // Всё, всё, что выразить бы мог, // А между
тем притворным хладом // Вооружать и речь и взор, // Вести спокойный
разговор, // Глядеть на вас веселым взглядом!..
— Зачем же так неблагосклонно // Вы отзываетесь о нем? // За
то ль, что мы неугомонно // Хлопочем, судим обо всем, // Что пылких душ неосторожность // Самолюбивую ничтожность // Иль оскорбляет, иль смешит, // Что ум, любя простор, теснит, // Что слишком часто
разговоры // Принять мы рады за дела, // Что глупость ветрена и зла, // Что важным людям важны вздоры, // И что посредственность одна // Нам по плечу и не странна?
Кто жил и мыслил,
тот не может // В душе не презирать людей; // Кто чувствовал,
того тревожит // Призрак невозвратимых дней: //
Тому уж нет очарований, //
Того змия воспоминаний, //
Того раскаянье грызет. // Всё это часто придает // Большую прелесть
разговору. // Сперва Онегина язык // Меня смущал; но я привык // К его язвительному спору, // И к шутке, с желчью пополам, // И злости мрачных эпиграмм.