— Силом, слышь, замуж сердечную выдать хотели… За купца за какого-то за приезжего, — продолжала Фекла Абрамовна. — А она, слышь, с горя-то да
с печали зельем себя опоила, не к ночи будь сказано.
Матери, тетки ушли, увели с собой ребятишек, отцы и мужья пиво да брагу кончают, с грустью,
с печалью на сердце всех поздней с поля ушли молодицы, нельзя до утра им гулять, надобно пьяного мужа встречать… Осталась одна холостежь.
— Нет, уж ты, Бога ради, освободи меня, Сергей Андреич, — сказал наконец Патап Максимыч. — Изнемог я… Дай одному
с печалью остаться, подь отсель, оставь меня одного… Дай надуматься… А какой я допрежь сего столп был неколебимый… Помнишь?.. Никого не боялся, ничего не страшился!.. Шатнуло горе, свихнуло!.. Глядя на меня, поучайся, Сергей Андреич, познай, как человеку подобает мáлитися… Божий закон!.. Господне определенье!..
Неточные совпадения
С младенческой колыбели до брачного венца никогда почти не знавала она ни бед, ни
печалей, а приняв венец, рай в мужнин дом внесла и царила в нем.
— Хлопоты, заботы само по себе, сударыня Марья Гавриловна, — отвечала Манефа. — Конечно, и они не молодят, ину пору от думы-то и сон бежит, на молитве даже ум двоится, да это бы ничего —
с хлопотами да
с заботами можно бы при Господней помощи как-нибудь сладить… Да… Смолоду здоровьем я богата была, да молодость-то моя не радостями цвела, горем да
печалями меркла. Теперь вот и отзывается. Да и годы уж немалые — на шестой десяток давно поступила.
Новые напасти, новые
печали с того дня одолели Настю. Не чаяла она, что в возлюбленном ее нет ни удальства молодецкого, ни смелой отваги. Гадала сокола поймать, поймала серу утицу.
— Ох, Пантелей Прохорыч! — вздохнул Лохматый. — Всех моих дум не передумать. Мало ль заботы мне. Люди мы разоренные, семья большая, родитель-батюшка совсем хизнул
с тех пор, как Господь нас горем посетил… Поневоле крылья опустишь, поневоле в лице помутишься и сохнуть зачнешь: забота людей не красит,
печаль не цветит.
— Горе мое, мамынька, великое, беда моя неизбывная!.. Не выплакать того горя до смерти!.. А я-то все одна да одна, не
с кем разделить моего горя-беды… Ну и полегчало маленько на сердце… Фленушку увижу, хоть
с ней чуточку развею
печали мои.
Не рехнулся ли
с печали-то Патап Максимыч?
Иной выливает горе слезами, другой топит его в зеленом вине, Патап Максимыч думал размыкать
печаль в веселой беседе
с приятелями.
Не было к нему ближе людей Ивана Григорьича
с Михайлой Васильичем — то были други верные, приятели изведанные, познал их Чапурин и в горе и в радостях, и в счастье и в
печалях.
Когда Марья Гавриловна воротилась
с Настиных похорон, Таня узнать не могла «своей сударыни». Такая стала она мрачная, такая молчаливая. Передрогло сердце у Тани. «Что за
печаль, — она думала, — откуда горе взялось?.. Не по Насте же сокрушаться да тоской убиваться… Иное что запало ей нá душу».
И
с Таней, душой и телом преданной своей «сударыне», и
с той ни слова Марья Гавриловна… Одна переживает
печали, одна переносит горе сердечное.
А Марья Гавриловна, простясь
с Алексеем, подошла к окну, и взор ее невольно устремился за Оку… Опять Евграф вспомнился… Опять
печаль туманом подернула лицо ее…
Затуманилась Мать-Сыра Земля и
с горя-печали оросила поблекшее лицо свое слезами горькими — дождями дробными.
— А может статься, Марья-то Гавриловна такое обещанье вам только для того дала, чтоб не оченно вас расстроивать, потому что в
печали тогда находились, схоронивши Настасью Патаповну, — насмешливо улыбаясь,
с наглостью сказал Алексей.
И Илюша
с печалью оставался дома, лелеемый, как экзотический цветок в теплице, и так же, как последний под стеклом, он рос медленно и вяло. Ищущие проявления силы обращались внутрь и никли, увядая.
— Господа! — возгласил он с восторгом, искусно соединенным
с печалью. — Чего можем требовать мы, люди, от жизни, если даже боги наши глубоко несчастны? Если даже религии в их большинстве — есть религии страдающих богов — Диониса, Будды, Христа?
Неточные совпадения
Сие глубокое творенье // Завез кочующий купец // Однажды к ним в уединенье // И для Татьяны наконец // Его
с разрозненной Мальвиной // Он уступил за три
с полтиной, // В придачу взяв еще за них // Собранье басен площадных, // Грамматику, две Петриады, // Да Мармонтеля третий том. // Мартын Задека стал потом // Любимец Тани… Он отрады // Во всех
печалях ей дарит // И безотлучно
с нею спит.
И что ж? Глаза его читали, // Но мысли были далеко; // Мечты, желания,
печали // Теснились в душу глубоко. // Он меж печатными строками // Читал духовными глазами // Другие строки. В них-то он // Был совершенно углублен. // То были тайные преданья // Сердечной, темной старины, // Ни
с чем не связанные сны, // Угрозы, толки, предсказанья, // Иль длинной сказки вздор живой, // Иль письма девы молодой.
Мой бедный Ленский! изнывая, // Не долго плакала она. // Увы! невеста молодая // Своей
печали неверна. // Другой увлек ее вниманье, // Другой успел ее страданье // Любовной лестью усыпить, // Улан умел ее пленить, // Улан любим ее душою… // И вот уж
с ним пред алтарем // Она стыдливо под венцом // Стоит
с поникшей головою, //
С огнем в потупленных очах, //
С улыбкой легкой на устах.
Зато и пламенная младость // Не может ничего скрывать. // Вражду, любовь,
печаль и радость // Она готова разболтать. // В любви считаясь инвалидом, // Онегин слушал
с важным видом, // Как, сердца исповедь любя, // Поэт высказывал себя; // Свою доверчивую совесть // Он простодушно обнажал. // Евгений без труда узнал // Его любви младую повесть, // Обильный чувствами рассказ, // Давно не новыми для нас.
Платон Михалыч Платонов был Ахиллес и Парид [Так в рукописи. Следует: Парис.] вместе: стройное сложение, картинный рост, свежесть — все было собрано в нем. Приятная усмешка
с легким выраженьем иронии как бы еще усиливала его красоту. Но, несмотря на все это, было в нем что-то неоживленное и сонное. Страсти,
печали и потрясения не навели морщины на девственное, свежее его лицо, но
с тем вместе и не оживили его.