Неточные совпадения
Аксинья Захаровна
с дочерьми и канонница Евпраксия
с утра не ели, дожидаясь святой воды. Положили
начал, прочитали тропарь и, налив в чайную чашку воды, испили понемножку. После того Евпраксия, еще три раза перекрестясь, взяла бурак и понесла в моленну.
— Молви отцу, — говорил он, давая деньги, — коли нужно ему на обзаведенье, шел бы ко мне — сотню другу-третью
с радостью дам. Разживетесь, отдадите, аль по времени ты заработаешь. Ну, а когда же работать
начнешь у меня?
— А я вот что, Алексеюшка, думаю, —
с расстановкой
начал Патап Максимыч. — Поговорить бы тебе
с отцом, не отпустит ли он тебя ко мне в годы. Парень ты золотой, до всякого нашего дела доточный, про токарное дело нечего говорить, вот хоть насчет сортировки и всякого другого распоряженья… Я бы тебя в приказчики взял. Слыхал, чать, про Савельича покойника? На его бы место тебя.
Весело, радостно встретили дорогих гостей в Осиповке. Сначала, как водится, уставные поклоны гости перед иконами справили, потом здороваться
начали с хозяевами. Приветам, обниманьям, целованьям, казалось, не будет конца. Особенно обрадовались Аграфене Петровне дочери Патапа Максимыча.
Патап Максимыч
с кумом уселся на диване и
начал толковать про последний Городецкий базар и про взятую им поставку. Аграфена Петровна
с Настей да Парашей разговаривала.
Никифор Захарыч подошел к столу
с графинами и закусками. Две недели капельки у него во рту не бывало; и теперь, остановясь перед разноцветными графинами, он созерцал их как бы в священном восторге и, радостно потирая ладони, думал: «
С которого бы
начать?»
Начал расспросы Стуколов, спрашивал про людей былого времени,
с которыми, живучи за Волгой, бывал в близких сношениях, и про всех почти, про кого ни спрашивал, дали ему один ответ: «помер… помер… померла».
И Платонида и Фотинья перед иконой Казанской Богородицы поклялись свято хранить тайну. Нача́л положили, икону
с божницы сняли и во свидетельство клятвы целовали ее перед Матренушкой и перед ее матерью.
— Не один миллион, три, пять, десять наживешь, —
с жаром стал уверять Патапа Максимыча Стуколов. — Лиха беда
начать, а там загребай деньги. Золота на Ветлуге, говорю тебе, видимо-невидимо. Чего уж я — человек бывалый, много видал золотых приисков — и в Сибири и на Урале, а как посмотрел я на ветлужские палестины, так и у меня
с дива руки опустились… Да что тут толковать, слушай. Мы так положим, что на все на это дело нужно сто тысяч серебром.
Вдруг Патап Максимыч прыгнул
с полка и стремглав кинулся к дверям. Распахнув их, вылетел вон из бани и бросился в сугроб. Снег обжег раскаленное тело, и
с громким гоготаньем
начал Чапурин валяться по сугробу. Минуты через две вбежал назад и прямо на полок.
—
С моим песком Чапурин уверится, —
начал паломник. — Этот песок хоть на монетный двор — настоящий. Уверившись, Чапурин бумагу подпишет, три тысячи на ассигнации выдаст мне. Недели через три после того надо ему тысяч на шесть ассигнациями настоящего песку показать, — вот, мол, на твою долю сколько выручено. Тогда он пятидесяти тысяч целковых не пожалеет… Понял?
— Мы тотчас, матушка, — лукаво подхватила Марья головщица и, переглянувшись
с подругами,
начала с ними...
Едва северо-восток небосклона зардел тонкой розовой полосой, как пятеро пожилых, но еще крепких и бодрых трудников
с лопатами на плечах пришли в обитель
с конного двора, стоявшего за околицей, и
начали расчищать снежные сугробы, нанесенные за ночь едва стихшею под утро метелью.
— Видишь ли, Пантелей Прохорыч, — собравшись
с силами,
начал Алексей свою исповедь, — у отца
с матерью был я дитятко моленное-прошенное, первенцом родился, холили они меня, лелеяли, никогда того на ум не вспадало ни мне, ни им, чтоб привелось мне когда в чужих людях жить, не свои щи хлебать, чужим
сýгревом греться, под чужой крышей спать…
Через великую силу взобралась она на высокое крутое крыльцо часовни. На паперти присела на скамейку и маленько вздохнула. Затем вошла в часовню, сотворила уставной семипоклонный
начал, замолитвовала начи́н часов и села на свое игуменское место, преклонясь на посох, окрашенный празеленью
с золотыми разводами…
Зевая и лениво всей пятерней почесывая в затылке, из кельи уставщицы Аркадии выползла толстая, рябая,
с подслеповатыми гноившимися глазами канонница. Неспешным шагом дошла она до часовенной паперти и перед иконой, поставленной над входной дверью, положила семипоклонный
начал… Потом медленно потянулась к полке, взяла
с нее деревянный молот и ударила в било… Заутреня!
Зажгли свечи перед всеми иконами, поставили подсвечники
с ослопными свечами вкруг тела, и канонница Евпраксея, окадив образа и покойницу,
начала псалтырь читать.
— Да
начинай же, говорят тебе! — топнув ногой,
с досадой закричала на него Фленушка. — Скорей!
Не успел
начать Василий Борисыч, как дверь отворилась и предстала Манефа. Все встали
с мест и сотворили перед игуменьей обычные метания… Тишина в келарне водворилась глубокая… Только и слышны были жужжание мух да ровные удары маятника.
Заслушалась Манефа пения, просидела в келарне до самой вечерней трапéзы. В урочный час Виринея
с приспешницами ужину собрала, и Манефа сама сидеть за трапезой пожелала… Когда яства были расставлены, все расселись по местам, а чередная канонница подошла к игуменье за благословением
начать от Пролога чтение, Василий Борисыч сказал Манефе...
—
Начало индикта
с Семеня-дня на Васильев поворотили [Семень-день (Симеона Столпника) — 1 сентября; Васильев день — 1 января. Речь идет о введении январского года вместо прежнего сентябрьского.]. Времен изменение.
В лесах Кéрженских, Чернораменских скиты стоят издавна, почти
с самого
начала церковного русского раскола.
Откупа, золотые прииски, казенны подряды не
с руки Алексею: ими
начинать, надо большие деньги иметь в руках.
Петра Солноворота [Июня 12-го.] — конец весны,
начало лету. Своротило солнышко на зиму, красно лето на жары пошло. Останные посевы гречихи покончены, на самых запоздалых капустниках рассада посажена, на последнюю рассадину горшок опрокинут, дикарь [Гранитный камень. В лесах за Волгой немало таких гранитных валунов.] навален и белый плат разостлан
с приговорами: «Уродись ты, капуста, гола горшком, туга камешком, бела полотняным платком».
— В Комарове, —
начал с лукавой важностью в первый еще раз после Настиной смерти расшутившийся Патап Максимыч, — в Комарове теперь женски только обители.
— Ну, вот видишь ли, матушка, —
начала Виринея. — Хворала ведь она, на волю не выходила, мы ее, почитай, недели
с три и в глаза не видывали, какая есть Марья Гавриловна. А на другой день после твоего отъезда оздоровела она, матушка, все болести как рукой сняло, веселая такая стала да проворная, ходит, а сама попрыгивает: песни мирские даже пела. Вот грех-то какой!..
На небольшой полянке, середи частого елового леса, стоял высокий деревянный крест
с прибитым в середине медным распятьем. Здесь, по преданью, стояла келья отца Варлаама, здесь он сожег себя со ученики своими. Придя на место и положив перед крестом обычный семипоклонный нача́л, богомольцы стали по чину, и мать Аркадия, заметив, что отец Иосиф намеревается
начать канон, поспешила «замолитвовать». Не хотела и тут ему уступить, хоть по скитским обычаям первенство следовало Иосифу, как старцу.
Оттого наши предки и чествовали великими праздниками дарование Ярилой огня человеку. Праздники те совершались в долгие летние дни, когда солнце, укорачивая ход,
начинает расставаться
с землею. В память дара, что даровал бог света, жгут купальские огни. Что Купало, что Ярило — все едино, одного бога звания.
Прожила она у них в Питере недели
с четыре и дождалась
начала индикта седмь тысящ двести пятьдесят второго новолетия, что супротив царского указу раскольники тихонько справляли по-старинному, на Семен-день.
Уставщица
начала с пожару, Манефа воспретила ей продолжать.
Поставив на стол кулебяку, сотворила мать Таисея семипоклонный устáвный нача́л. А
с ней творили тот обряд и приезжие гости. Игуменьи друг дружке поклонились и меж собой поликовались.
— Царство ему Небесное! — молвила Манефа и, встав
с места, обратилась к иконам и положила перед ними нача́л за новопреставленного. Вместе
с нею и мать Таисея и оба гостя начáл сотворили.
—
С просьбой до тебя я, матушка,
с докукой моей великою!.. — умильно, покорно, чуть не со слезами
начала мать Таисея.
Выслушав гневное слово игуменьи, мать Виринея все сотворила по чину: нача́л положила и
с земными поклонами простилась у игуменьи и благословилась. И когда обряд как следует отправила, Манефа спросила ее...
— Прекрати, — молвила Манефа. — Прокинь похвалы…
С дела
начинай.
— Прекрати, — сказала Манефа. Быстро встала
с места, выпрямила стан и, закинув назад руки,
начала ходить взад и вперед по келье.
Вечером, только закатится солнце и сумрак
начнет по земле расстилаться, девушки
с молодицами, звонко песни играя, выходят гурьбой за околицу, каждая охапку соломы тащит.
Начинают с вина, пьют без шапок, чинно, степенно.
Таково веселье на братчинах спокон веку водилось… «Как все на пиру напивалися, как все на пиру наедалися, и все на пиру пьяны-веселы, все на пиру порасхвастаются, который хвастает добрым конем, который хвастает золотой казной, разумный хвалится отцом
с матерью, а безумный похвастает молодой женой… А и будет день ко вечеру, от малого до старого
начинают робята боротися, а в ином кругу на кулачки битися… От тоя борьбы от ребячия, от того боя кулачного начинается драка великая» [Былина о Ваське Буслаеве.].
— Опять я к тебе
с прежними советами,
с теми же просьбами, —
начала Манефа, садясь возле Фленушки. — Послушайся ты меня, Христа ради, прими святое иночество. Успокоилась бы я на последних днях моих, тотчас бы благословила тебя на игуменство, и все бы тогда было твое… Вспомнить не могу, как ты после меня в белицах останешься — обидят тебя, в нуждах, в недостатках станешь век доживать беззащитною… Послушайся меня, Фленушка, ради самого Создателя, послушайся…
— Посмотрю на тебя я, Дунюшка, какая ты стала неразговорчивая, — так
начала Аграфена Петровна. — А давно ль, кажется, как жили мы здесь у тетушки,
с утра до́ ночи ты соловьем заливалась… Скажи по душе, по правде скажи мне по истинной, отчего такая перемена сталась
с тобой? Отчего, моя милая, на слова ты скупа стала?
И
с той поры, как ни случится, бывало, Патапу Максимычу встретиться
с попом Сушилой, тотчас от него отворотится и даже
начнет отплевываться, а Сушило каждый раз вслед ему крикнет, бывало: «Праздник такой-то на дворе, гостей жди:
с понятыми приеду, накрою на службе в моленной…» И про эти угрозы от людей стороной узнавала Аксинья Захаровна и каждый раз, как в моленную люди сойдутся, строго-настрого наказывала старику Пантелею ставить на задах усадьбы караульных, чтоб неверный поп в самом деле службу врасплох не накрыл.
— Прасковья-то Патаповна… —
начал было старик, но слова не сошли
с языка его.
Неточные совпадения
Бывало, он еще в постеле: // К нему записочки несут. // Что? Приглашенья? В самом деле, // Три дома на вечер зовут: // Там будет бал, там детский праздник. // Куда ж поскачет мой проказник? //
С кого
начнет он? Всё равно: // Везде поспеть немудрено. // Покамест в утреннем уборе, // Надев широкий боливар, // Онегин едет на бульвар, // И там гуляет на просторе, // Пока недремлющий брегет // Не прозвонит ему обед.
Ужель та самая Татьяна, // Которой он наедине, // В
начале нашего романа, // В глухой, далекой стороне, // В благом пылу нравоученья // Читал когда-то наставленья, // Та, от которой он хранит // Письмо, где сердце говорит, // Где всё наруже, всё на воле, // Та девочка… иль это сон?.. // Та девочка, которой он // Пренебрегал в смиренной доле, // Ужели
с ним сейчас была // Так равнодушна, так смела?
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась каждый день, // И
начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий,
с корабля на бал.
Она его не замечает, // Как он ни бейся, хоть умри. // Свободно дома принимает, // В гостях
с ним молвит слова три, // Порой одним поклоном встретит, // Порою вовсе не заметит; // Кокетства в ней ни капли нет — // Его не терпит высший свет. // Бледнеть Онегин
начинает: // Ей иль не видно, иль не жаль; // Онегин сохнет, и едва ль // Уж не чахоткою страдает. // Все шлют Онегина к врачам, // Те хором шлют его к водам.
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при смерти в постеле // И
с ним проститься был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем я
начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.