Неточные совпадения
Живет заволжанин хоть в труде, да в достатке. Сысстари за Волгой мужики в сапогах, бабы в котах. Лаптей видом не видано, хоть слыхом про них и слыхано. Лесу вдоволь, лыко нипочем, а в редком доме кочедык найдешь. Разве где такой дедушка есть, что
с печки уж
лет пяток не слезает, так он, скуки ради, лапотки иной раз ковыряет, нищей братье подать либо самому обуться, как станут его в домовину обряжать. Таков обычай:
летом в сапогах, зимой в валенках, на тот свет в лапотках…
Стары старухи и пожилые бабы домовничали;
с молитвой клали они мелом кресты над дверьми и над окнами ради отогнания нечистого и такую думу держали: «Батюшка Микола милостливый, как бы к утрею-то оттеплело, да туман бы пал на святую Ердань, хлебушка бы тогда вдоволь нам уродилось!» Мужики вкруг лошадей возились: известно, кто в крещенский сочельник у коня копыта почистит: у того конь весь
год не будет хромать и не случится
с ним иной болести.
С сыном Данило Тихоныч приедет; сын — парень умный, из себя видный, двадцать другой
год только пошел, а отцу уж помощь большая.
— И повременю, — молвил Патап Максимыч. — В нынешнем мясоеде свадьбы сыграть не успеть, а
с весны во все
лето, до осенней Казанской, Снежковым некогда да и мне недосуг. Раньше Михайлова дня свадьбы сыграть нельзя, а это чуть не через
год.
Старший сын Трифона, звали Алексеем, парень был
лет двадцати
с небольшим, слыл за первого искусника по токарной части.
Порядися
с ним на
лето аль до зимнего Николы.
Посердятся на беглянку
с полгода, иногда и целый
год, а после смирятся.
— Ради милого и без венца нашей сестре не жаль себя потерять! — сказала Фленушка. — Не тужи… Не удастся свадьба «честью», «уходом» ее справим… Будь спокоен, я за дело берусь, значит, будет верно… Вот подожди, придет
лето: бежим и окрутим тебя
с Настасьей… У нее положено, коль не за тебя, ни за кого нейти… И жених приедет во двор, да поворотит оглобли, как несолоно хлебал… Не вешай головы, молодец, наше от нас не уйдет!
— Куда ж ему в зятья к мужику идти, — сказал Матвей, — у него, братец ты мой, заводы какие в Самаре, дома, я сам видел; был ведь я в тех местах в позапрошлом
году. Пароходов своих четыре ли, пять ли. Не пойдет такой зять к тестю в дом. Своим хозяйством, поди, заживут. Что за находка ему
с молодой женой, да еще
с такой раскрасавицей, в наших лесах да в болотах жить!
— Только-то? — сказала Фленушка и залилась громким хохотом. — Ну, этих пиров не бойся, молодец. Рукобитью на них не бывать! Пусть их теперь праздничают, — а
лето придет, мы запразднуем: тогда на нашей улице праздник будет… Слушай: брагу для гостей не доварят, я тебя сведу
с Настасьей. Как от самой от нее услышишь те же речи, что я переносила, поверишь тогда?.. А?..
Обычай «крутить свадьбу уходом» исстари за Волгой ведется, а держится больше оттого, что в тамошнем крестьянском быту каждая девка, живучи у родителей, несет долю нерадостную. Девкой в семье дорожат как даровою работницей и замуж «честью» ее отдают неохотно. Надо, говорят, девке родительскую хлеб-соль отработать; заработаешь — иди куда хочешь. А срок дочерних заработков длинен: до тридцати
лет и больше она повинна у отца
с матерью в работницах жить.
Крепко было слово, сказанное Настей. Патап Максимыч не уснул от него после обеда. А этого
с ним
лет пять не случалось,
с тех самых пор, как, прослышав про сгоревшие на Волге, под Свияжском, барки, долго находился он в неизвестности: не его ли горянщина погорела.
— Ты все шутки шутишь, Фленушка, а мне не до них, — тяжело вздыхая, сказала Настя. — Как подумаю, что будет впереди, сердце так и замрет… Научила ты меня, как
с тятенькой говорить… Ну, смиловался,
год не хочет про свадьбу поминать… А через год-от что будет?
— Как отцу сказано, так и сделаем, — «уходом», — отвечала Фленушка. — Это уж моих рук дело, слушайся только меня да не мешай. Ты вот что делай: приедет жених, не прячься, не бегай, говори
с ним, как водится, да словечко как-нибудь и вверни, что я, мол, в скитах выросла, из детства, мол, желание возымела Богу послужить, черну рясу надеть… А потом просись у отца на
лето к нам в обитель гостить, не то матушку Манефу упроси, чтоб она оставила у вас меня. Это еще лучше будет.
— А я вот что, Алексеюшка, думаю, —
с расстановкой начал Патап Максимыч. — Поговорить бы тебе
с отцом, не отпустит ли он тебя ко мне в
годы. Парень ты золотой, до всякого нашего дела доточный, про токарное дело нечего говорить, вот хоть насчет сортировки и всякого другого распоряженья… Я бы тебя в приказчики взял. Слыхал, чать, про Савельича покойника? На его бы место тебя.
— Только сам ты, Алексеюшка, понимать должон, — сказал Патап Максимыч, — что к такой должности на одно
лето приставить тебя мне не
с руки. В годы-то отец отпустит ли тебя?
Полтора
года Дарья Никитишна пожила
с мужем, слова неласкового от него не слыхала, взгляду косого не видала.
— Уж я лаской
с ней: вижу, окриком не возьмешь, — сказал Патап Максимыч. — Молвил, что про свадьбу
год целый помину не будет, жениха, мол, покажу, а
год сроку даю на раздумье. Смолкла моя девка, только все еще невеселая ходила. А на другой день одумалась,
с утра бирюком глядела, к обеду так и сияет, пышная такая стала да радостная.
Прогуляв деньги, лошадей да коров спустил, потом из дому помаленьку стал продавать, да
года два только и дела делал, что
с базара на базар ездил: по субботам в Городец, по воскресеньям в Катунки, по понедельникам в Пучеж, — так целую неделю, бывало, и разъезжает, а неделя прошла, другая пришла, опять за те же разъезды.
Что в Заволжье конокрадство, дотоле неслыханное, началось
с учреждения этой должности, вовсе для того края ненужной (в сороковых
годах), это положительный факт.].
— Настенька моя, красавица! — говорил Алексей, встречая ее крепкими объятиями и страстными поцелуями. — Давно ль мы, кажись,
с тобой виделись, а по мне, ровно
годы с той поры прошли. Яблочко ты мое наливчатое, ягодка ты моя красная!
Эта деревня да еще
с дюжину окольных круглый
год на него работали и звали Заплатина своим «хозяином».
При ней и мрачные старики, угрюмо на постылый свет глядевшие, юнели и, будто сбросив десяток
годов с плеч долой, становились мягче, добрей и приветливей.
Девять
годов Груне на Купальницу исполнилось, через месяц после именин ее поехали отец
с матерью к Макарью — там у них в Щепяном ряду на Песках, что у Стрелки, лавка была.
Двумя-тремя
годами Груня была постарше дочерей Патапа Максимыча, как раз в подружки им сгодилась. Вырастая вместе
с Настей и Парашей, она сдружилась
с ними. Добрым, кротким нравом, любовью к подругам и привязанностью к богоданным родителям так полюбилась она Патапу Максимычу и Аксинье Захаровне, что те считали ее третьей своей дочерью.
Настя — тогда ей только что тринадцать
лет минуло — о чем-то пересмеивалась
с Парашей, а шестнадцатилетняя Груня прислушивалась к речам говоривших.
— Да подумай ты, голова, у нас
с тобой бороды седые, а она ребенок. Сколько годов-то?
— И я не признал бы тебя, Патап Максимыч, коли б не в дому у тебя встретился, — сказал незнакомый гость. — Постарели мы, брат, оба
с тобой, ишь и тебя сединой, что инеем, подернуло… Здравствуйте, матушка Аксинья Захаровна!.. Не узнали?.. Да и я бы не узнал… Как последний раз виделись, цвела ты, как маков цвет, а теперь, гляди-ка, какая стала!.. Да… Время идет да идет, а
годы человека не красят… Не узнаете?..
И Заплатин и Скорняков оказались тоже старыми приятелями Стуколова; знал он и Никифора Захарыча, когда тот еще только в
годы входил. Дочерей Патапа Максимыча не знал Стуколов. Они родились после того, как он покинул родину.
С тех пор больше двадцати пяти
годов прошло, и о нем по Заволжью ни слуху ни духу не было.
Сидел Стуколов, склонив голову, и, глядя в землю, глубоко вздыхал при таких ответах. Сознавал, что, воротясь после долгих странствий на родину, стал он в ней чужанином. Не то что людей, домов-то прежних не было; город, откуда родом был, два раза дотла выгорал и два раза вновь обстраивался. Ни родных, ни друзей не нашел на старом пепелище — всех прибрал Господь. И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «Не временем
годы долги — долги
годы отлучкой
с родной стороны».
— Горько мне стало на родной стороне. Ни на что бы тогда не глядел я и не знай куда бы готов был деваться!.. Вот уже двадцать пять
лет и побольше прошло
с той поры, а как вспомнишь, так и теперь сердце на клочья рваться зачнет… Молодость, молодость!.. Горячая кровь тогда ходила во мне… Не стерпел обиды, а заплатить обидчику было нельзя… И решил я покинуть родну сторону, чтоб в нее до гробовой доски не заглядывать…
Без малого пять
лет выжил я
с ними, под начальством блаженного старца, и открыл мне Господь разум Писания, разверз умные силы и сподобил забыть все, все прошлое… сподобил… простить обидчику…
А там в первые три
года свежаков [Новый, недавний пришелец.]
с островов на берег великого озера не пускают, пока не уверятся, что не сбежит тот человек во матушку во Россию.
На четвертом
году хозяин, у которого я проживал в батраках, стал меня
с собой брать на рыбную ловлю.
Прожил я в той Белой Кринице два
с половиною
года, ездил оттоль и за Дунай в некрасовский монастырь Славу, и тамо привел меня Бог свидеться
с лаврентьевским игумном Аркадием.
— Творя волю епископа, преосвященного господина Софрония, — внушительно отвечал он и, немного помолчав, сказал: — Через два
с половиною
года после того, как водворился я в Белой Кринице, прибыл некий благочестивый муж Степан Трифоныч Жиров, начетчик великий, всей Москве знаем.
— Молодость! — молвил старый Снежков, улыбаясь и положив руку на плечо сыну. — Молодость, Патап Максимыч, веселье на уме… Что ж?.. Молодой квас — и тот играет, а коли млад человек не добесится, так на старости
с ума сойдет… Веселись, пока молоды. Состарятся, по крайности будет чем молодые
годы свои помянуть. Так ли, Патап Максимыч?
Не обнес Патап Максимыч и шурина, сидевшего рядом
с приставленным к нему Алексеем… Было время, когда и Микешка, спуская
с забубенными друзьями по трактирам родительские денежки, знал толк в этом вине… Взял он рюмку дрожащей рукой, вспомнил прежние
годы, и что-то ясное проблеснуло в тусклых глазах его… Хлебнул и сплюнул.
Не первый
год знался Снежков
с Патапом Максимычем; давно подметил он в нем охоту стать на купецкую ногу, во всем обиходе подражать тузам торгового мира.
С первого шага Манефа стала в первом ряду келейниц. Отец отдал ей все, что назначил в приданое, сверх того щедро оделял дочку-старицу деньгами к каждому празднику. Это доставило Манефе почетное положенье в скиту. Сначала Платонида верховодила ею, прошел
год, другой, Манефа старше тетки стала.
Нелюдно бывает в лесах летней порою. Промеж Керженца и Ветлуги еще лесует [Ходить в лес на работу, деревья ронить.] по несколько топоров
с деревни, но дальше за Ветлугу, к Вятской стороне, и на север, за Лапшангу, лесники ни ногой, кроме тех мест, где липа растет. Липу драть, мочало мочить можно только в соковую [Когда деревья в соку, то есть весна и
лето.].
С чего завелся такой обычай? — раз спросили у старого лесника,
лет тридцать сряду ходившего лесовать «хозяином».
Диву дался Патап Максимыч. Сколько
лет на свете живет, книги тоже читает,
с хорошими людьми водится, а досель не слыхал, не ведал про такую штуку… Думалось ему, что паломник из-за моря вывез свою матку, а тут закоптелый лесник, последний, может быть, человек, у себя в зимнице такую же вещь держит.
С топором не до моленья, особливо в такой
год, как нонешний…
— Скликнуть артель не мудреное дело, только не знаю, как это сделать, потому что такого дела у нас николи не бывало. Боле тридцати
годов с топором хожу, а никогда того не бывало, чтоб из артели кого на сторону брали, — рассуждал дядя Онуфрий.
— Кровь на них, — отвечал Артемий. —
С бою богатство было брато, кровью омыто, много душ христианских за ту казну в стары
годы загублено.
«Тридцать
лет, говорит,
с годиком гулял я по Волге-матушке, тридцать
лет с годиком тешил душу свою молодецкую, и ничем еще поилицу нашу, кормилицу я не жаловал.
Когда голытьба Волгой владела, атаманы
с есаулами каждо
лето на косных разъезжали, боярски да купечески суда очищали.
— Обмирщился ты весь, обмирщился
с головы до ног, обошли тебя еретики, совсем обошли, — горячо отвечал на то Стуколов. — Подумай о души спасении.
Годы твои не молодые, пора о Боге помышлять.
Пуще всего дорожил он тем, что
с самой кончины родителя, многие
годы бывшего попечителем Городецкой часовни, сам постоянно был выбираем в эту должность.