Полон дум придя в перелесок, долго лежал на траве благовонной, долго смотрел он на вечно прекрасную, никогда ненаглядную лазурь небосклона. Мысли менялись, роились. То
с болью в сердце вспоминал обманную Фленушку, то чистую сердцем, скромную нравом Дуняшу…
Неточные совпадения
Да вот перед самым Рождеством, надо же быть такому греху, бодрый еще и здоровый, захирел ни
с того ни
с сего да,
поболев недели три, Богу душу и отдал.
Прошел день-другой, разом у Груни отец
с матерью
заболели, их тоже в больницу свезли.
— Мать Таифа, — сказала игуменья, вставая
с места. — Тысячу двадцать рублев на ассигнации разочти как следует и, по чем придется, сиротам раздай сегодня же. И ты им на Масленицу сегодня же все раздай, матушка Виринея… Да голодных из обители не пускай, накорми сирот чем Бог послал. А я за трапезу не сяду. Неможется что-то
с дороги-то, — лечь бы мне, да боюсь: поддайся одной
боли да ляг — другую наживешь; уж как-нибудь, бродя, перемогусь. Прощайте, матери, простите, братия и сестры.
— Помер, сердечный, — продолжала Манефа. — На Введеньев день в Городец на базар поехал, на обратном пути застань его вьюга, сбился
с дороги, плутал целую ночь, промерз. Много ль надо старику? Недельки три
поболел и преставился…
После долгого совещания
с Евпраксией Аксинья Захаровна решила гнать Пантелея на тройке обратно в Комаров и спросить уставницу мать Аркадию, кому в обители за матушку богомольствуют, а
с тех пор на всякий случай читать каноны Иоанну Предтече, скорому помощнику от головной
боли, да преподобному Марою, целителю трясавичной болезни.
Долго рассказывала она Алексею, как матушка Манефа, воротясь из Осиповки
с именин Аксиньи Захаровны, ни
с того ни
с сего слегла и так тяжко
заболела, что
с минуты на минуту ожидали ее кончины, — уж теплая вода готова была обмывать тело покойницы.
В заднем углу стон раздался. Оглянулся Патап Максимыч — а там
с лестовкой в руках стоит на молитве Микешка Волк. Слезы ручьями текут по багровому лицу его.
С того дня как
заболела Настя, перестал он пить и, забившись в уголок моленной, почти не выходил из нее.
Родимая моя доченька,
Любимое мое дитятко,
Настасья свет Патаповна,
Тебе добро принять пожаловать
Стакан да пива пьяного,
Чарочку да зелена вина,
От меня, от горюши победныя.
С моего ли пива пьяного
Не
болит буйна головушка,
Не щемит да ретиво сердце;
Весело да напиватися
И легко да просыпатися.
Ты пожалуй, бела лебедушка,
Хлеба-соли покушати:
Дубовы столы порасставлены,
Яства сахарны наношены.
А Марье Гавриловне
с каждым днем хуже да хуже. От еды, от питья ее отвадило, от сна отбило, а думка каждую ночь мокрехонька… Беззаветная, горячая любовь к своей «сударыне» не дает Тане покою ни днем, ни ночью. «Перемогу страхи-ужасы, — подумала она, — на себя грех сойму, на свою голову сворочу силу демонскую, а не дам хилеть да
болеть моей милой сударыне. Пойду в Елфимово — что будет, то и будь».
Да на грех поехал Симеон Петрович
с пряжей в Москву, дорогой и
заболей.
— Нет, матушка, не
с того похмелья у меня голова
болит… Вы вечор меня употчевали, —
с укором сказал ей Василий Борисыч.
— И то неможется, — ответила Фленушка, тихо поднимаясь
с постели. — Голова что-то
болит.
Неточные совпадения
При первом столкновении
с этой действительностью человек не может вытерпеть
боли, которою она поражает его; он стонет, простирает руки, жалуется, клянет, но в то же время еще надеется, что злодейство, быть может, пройдет мимо.
Застигнутый
болью врасплох, он
с поспешностью развязал рогожный кулек, в котором завернута была загадочная кладь, и странное зрелище вдруг представилось глазам его.
Туман, застилавший всё в ее душе, вдруг рассеялся. Вчерашние чувства
с новой
болью защемили больное сердце. Она не могла понять теперь, как она могла унизиться до того, чтобы пробыть целый день
с ним в его доме. Она вошла к нему в кабинет, чтоб объявить ему свое решение.
Всё это она говорила весело, быстро и
с особенным блеском в глазах; но Алексей Александрович теперь не приписывал этому тону ее никакого значения. Он слышал только ее слова и придавал им только тот прямой смысл, который они имели. И он отвечал ей просто, хотя и шутливо. Во всем разговоре этом не было ничего особенного, но никогда после без мучительной
боли стыда Анна не могла вспомнить всей этой короткой сцены.
Дарья Александровна вздрогнула от одного воспоминания о
боли треснувших сосков, которую она испытывала почти
с каждым ребенком.