Неточные совпадения
— Не говори, Пантелеюшка, — возразила Аксинья Захаровна. — «Не надейся на князи и
сыны человеческие». Беспременно надо сторожким
быть… Долго ль до греха?.. Ну, как нас на службе-то накроют… Суды пойдут, расходы. Сохрани, Господь, и помилуй.
Было у Трифона двое
сыновей, один работник матерый, другой только что вышел из подростков, дочерей две девки.
Старший
сын Трифона, звали Алексеем, парень
был лет двадцати с небольшим, слыл за первого искусника по токарной части.
Самый первый токарь, которым весь околоток не нахвалится, пришел наниматься незваный, непрошеный!.. Не раз подумывал Чапурин спосылать в Поромово к старику Лохматому — не отпустит ли он, при бедовых делах, старшего
сына в работу, да все отдумывал… «Ну, а как не пустит, да еще после насмеется, ведь он, говорят, мужик крутой и заносливый…» Привыкнув жить в славе и почете, боялся Патап Максимыч посмеху от какого ни на
есть мужика.
Детей у Колотухина всего только двое
было,
сын да дочь — красные дети, как в деревнях говорится.
— Молодость! — молвил старый Снежков, улыбаясь и положив руку на плечо
сыну. — Молодость, Патап Максимыч, веселье на уме… Что ж?.. Молодой квас — и тот играет, а коли млад человек не добесится, так на старости с ума сойдет… Веселись, пока молоды. Состарятся, по крайности
будет чем молодые годы свои помянуть. Так ли, Патап Максимыч?
Там отец с
сыном долго толковали про житье-бытье тысячника, удивлялись убранству дома его, изысканному угощенью и тому чинному, стройному во всем порядку, что, казалось,
был издавна заведен у него.
И вот уж строит он в Питере каменный дом, да такой, что пеший ли, конный ли только что с ним поверстаются, так ахают с дива: «Эк, мол, какие палаты сгромоздил себе Патап Максимыч, Чапурин
сын!..» «Нечего делать, в гильдию записаться надо, потому что тогда заграничный торг заведем, свои конторы
будем иметь!..
Была у Андрея Колышкина жена добрая, смиренная, по хозяйству заботная, — Анной звали,
был сын Сергей да дочка Маринушка…
Узнали, однако ж, что это
был купеческий
сын из Москвы, Евграф Макарыч Масляников, накануне приехавший в Казань, где знакомых у него не
было ни единого человека.
— Это ты умно сказал!.. Обмолвился, должно
быть, — проговорил Макар Тихоныч,
выпив стакан холодного квасу и погладив седую бороду. — Один
сын, говоришь, да дочь, только всего и детей?
— Так… — промычал Макар Тихоныч. — Много хорошего про Залетова я наслышан, — продолжал он, помолчав и поглядывая искоса на
сына. — С кем в городе ни заговоришь, опричь доброго слова ничего об нем не слыхать… Вот что: у Макарья мы повидаемся, и коли твой Залетов по мысли придется мне, так и
быть, благословлю — бери хозяйку… Девка, сказывают, по всем статьям хороша… Почитала бы только меня да из моей воли не выходила, а про другое что, как сами знаете.
Поехали на ярмарку и Масляниковы, и Залетовы. Свиделись. Макару Тихонычу и сам Залетов по нраву пришелся. «Человек обстоятельный», — сказал он
сыну по уходе его. Хотя слово то
было брошено мимоходом, но, зная отцовский нрав, Евграф так обрадовался, что хоть вприсядку.
— Девка придется нам ко двору, — молвил он
сыну, воротясь домой. — Экой ты плут какой, Евграшка! Кажись, и не доспел разумом, а какую паву выследил — умному так впору. Как бы ты по торговой-то части такой же дока
был, как на девок, тебя бы, кажется, озолотить мало… Засылай сваху, дурак!..
Макар Тихоныч непомерно
был рад дорогим гостям. К свадьбе все уже
было готово, и по приезде в Москву отцы решили повенчать Евграфа с Машей через неделю. Уряжали свадьбу пышную. Хоть Макар Тихоныч и далеко не миллионер
был, как думал сначала Гаврила Маркелыч, однако ж на половину миллиона все-таки
было у него в домах, в фабриках и капиталах — человек, значит, в Москве не из последних, а
сын один… Стало
быть, надо такую свадьбу справить, чтобы долго о ней потом толковали.
Свадьбу сыграли. Перед тем Макар Тихоныч послал
сына в Урюпинскую на ярмарку, Маша так и не свиделась с ним. Старый приказчик, приставленный Масляниковым к
сыну, с Урюпинской повез его в Тифлис, оттоль на Крещенскую в Харьков, из Харькова в Ирбит, из Ирбита в Симбирск на Сборную. Так дело и протянулось до Пасхи. На возвратном пути Евграф Макарыч где-то захворал и помер. Болтали, будто руки на себя наложил, болтали, что опился с горя. Бог его знает, как на самом деле
было.
Отец продал ее за пароход, мать любила, но сама же уговаривала идти за старика, что хочет их всех осчастливить; брат… да что и поминать его, сам он
был у отца забитый
сын, а теперь, разбогатев от вырученного за счастье сестры парохода, живет себе припеваючи в своей Казани, и нет об нем ни слуху ни духу.
— Чего ей еще?.. Какого рожна? — вспыхнул Патап Максимыч. — Погляди-ка на него, каков из себя… Редко сыщешь: и телен, и делен, и лицом казист, и глядит молодцом… Выряди-ка его хорошенько, девки за ним не угонятся… Как Настасье не полюбить такого молодца?.. А смиренство-то какое, послушли́вость-та!.. Гнилого слова не сходит с языка его… Коли Господь приведет мне Алексея
сыном назвать, кто счастливее меня
будет?
— Рада бы не слушать, да молва, что ветер, сама в окна лезет, — отвечала Аксинья Захаровна. — Намедни без тебя кривая рожа, Пахомиха, из Шишкина притащилась… Новины [Новина — каток крестьянского холста в три стены, то
есть в 30 аршин длины.] хотела продать… И та подлюха спрашивает: «Котору кралю за купецкого-то
сына ладили?» А девицы тут сидят, при них паскуда тако слово молвила… Уж задала же я ей купецкого
сына… Вдругорядь не заглянет на двор.
В самом же деле Прохор
был сын богатого купца Калмыкова.
— И подати платят за них, и
сыновей от солдатчины выкупают, и деньгами ссужают, и всем… Вот отчего деревенские к старой вере привержены… Не
было б им от скитов выгоды, давно бы все до единого в никонианство своротили… Какая тут вера?.. Не о душе, об мошне своей радеют… Слабы ноне люди пошли, нет поборников, нет подвижников!.. Забыв Бога, златому тельцу поклоняются!.. Горькие времена, сударыня, горькие!..
В одном-то капитале иной раз душ пятьдесят мужских записано: всего тут
есть — и купецких
сыновей, и купецких братьев, и купецких племянников, и купецких внуков.
Во святом
было во граде,
Во Ерусалиме,
На позорном лобном месте
На горе Голгофе —
Обесславлен, обесчещен
Исус,
сыне Божий,
Весь в кровавых язвах,
На кресте бысть распят.
Тут стояла Дева Мати,
Плакала, рыдала,
Сокрушалась и терзалась
О любезном
сыне:
«Ах ты,
сын, моя надежда,
Исус,
сыне Божий,
Где архангел, кой пророчил,
Что царем ты
будешь?
Со креста узрев
сын Божий
Плачущую мати,
Услыхав ее рыданья,
Тако проглаголал:
«Не рыдай мене, о мати,
И отри ток слезный,
Веселися ты надеждой —
Я воскресну, царем
будуНад землей и небом…
—
Есть ли овес-от в запасе? — обратился он к
сыну. — Не то возьми из клети, задай лошадкам, да пойдем ужинать. Знатные кони! — примолвил старик, поглаживая саврасок. — Небось дорого плачены.
На другой день, пообедавши, в путь снарядился. Простины
были черствые… Только Фекла Абрамовна прослезилась, благословляя
сына на разлуку. Сестры
были неприветны; старик сдержан, суров даже несколько.
— Ах ты, бабий
сын, речистый какой пострел! — весело молвил дядя Елистрат, хлопнув по плечу любимовца. — Щей подай, друг ты мой сердечный, да смотри в оба, чтобы щи-то
были из самолучшей говядины… Подовые пироги ко щам — с лучком, с мачком, с перечком… Понимаешь?.. Сами бы в рот лезли… Слышишь?.. У них знатные щи варят — язык проглотишь, — продолжал дядя Елистрат, обращаясь к Алексею. — Еще-то чего пожуем, земляк?
Будь Карпушка одного хозяина захребетником, не плохое бы житье
было ему:
поили б, кормили его, как
сына родного, привязались бы к нему названые отец с матерью, как к детищу рожоному.
— Я доподлинно от самых верных людей узнал, — продолжал Карп Алексеич, — что деньги большой
сын приносит из Осиповки… Живет у Чапурина без году неделя, когда ему такие деньги заработать?.. Тут, надо
быть, другое
есть.
— Не может
быть того, чтоб Трифонов
сын воровскими делами стал заниматься, — молвил Михайло Васильич. — Я у Патапа Максимыча намедни на хозяйкиных именинах гостил. Хорошие люди все собрались… Тогда впервые и видел я Алексея Лохматого. С нами обедал и ужинал. В приближеньи его Патап Максимыч держит и доверье к нему имеет большое. Потому и не может того
быть, чтоб Алексей Лохматый на такие дела пошел. А впрочем, повижусь на днях с Патапом Максимычем, спрошу у него…
Злоба к отцу перешла на
сына. Чуть ли еще не сильнее
была.
— Где был-побывал? Откудова Бог несет? — спрашивал Трифон Лохматый, здороваясь с
сыном.
Знал Скорняков и про то, что опять куда-то уехал Алексей из Осиповки, что в дому у Патапа Максимыча больше жить он не
будет и что все это вышло не от каких-либо худых дел его, а оттого, что Патап Максимыч,
будучи им очень доволен и радея о нем как о
сыне, что-то такое больно хорошее на стороне для него замышляет…
— Зачем чуметь, Сергей Андреич, помилуйте!.. Это даже совсем неблагородно чуметь!.. — отвечал Алексей. — Ежели я допрежь сего и находился в низком звании, в крестьянском, значит,
был сыном токаря, так опять же теперича, имея намерение по первой гильдии в купечество, а покаместь внес в здешнюю городскую думу гильдию и получил оттоль свидетельство по первому роду…
Брызнул Ярило на камни молоньей, облил палючим взором деревья дубравные. И сказал Матери-Сырой Земле: «Вот я разлил огонь по камням и деревьям. Я сам в том огне. Своим умом-разумом человек дойдет, как из дерева и камня свет и тепло брать. Тот огонь — дар мой любимому
сыну. Всей живой твари
будет на страх и ужас, ему одному на службу».
И
было у того христолюбца единое чадо, единый
сын, при младости на погляденье, при старости на сбереженье, при смертном часу на помин души.
Там
сыновья, да племянник, да приказчики молодые, а Татьянушка, не в осужденье
будь сказано, слабенька на этот счет…
— «А
была я, матушка, у пречестного отца Иоанна Матвеевича, и он, скорбен
сын и кончине близяся, таковое ж заповедал: прияти власть духовную преосвященного архиепископа Антония…»
— В некотором царстве, в некотором государстве жил-был царь, а у царя
сын Иван-царевич, из себя красавец, умный и славный; про него песни
пели, сказки сказывали, красным девицам он во снях снился.
— Так точно, сударь Петр Степаныч, — добродушно сказала на то Виринея. — Сегодня совершаем память праведного Прокопия, Христа ради юродивого, устюжского чудотворца. Так впрямь братца-то вашего двоюродного Прокофьем зовут? А, кажись, у Тимофея Гордеича, у твоего дяденьки,
сына Прокофья не
было?..
Неточные совпадения
Добчинский.То
есть оно так только говорится, а он рожден мною так совершенно, как бы и в браке, и все это, как следует, я завершил потом законными-с узами супружества-с. Так я, изволите видеть, хочу, чтоб он теперь уже
был совсем, то
есть, законным моим сыном-с и назывался бы так, как я: Добчинский-с.
Следовало взять
сына портного, он же и пьянюшка
был, да родители богатый подарок дали, так он и присыкнулся к
сыну купчихи Пантелеевой, а Пантелеева тоже подослала к супруге полотна три штуки; так он ко мне.
К дьячку с семинаристами // Пристали: «
Пой „Веселую“!» // Запели молодцы. // (Ту песню — не народную — // Впервые
спел сын Трифона, // Григорий, вахлакам, // И с «Положенья» царского, // С народа крепи снявшего, // Она по пьяным праздникам // Как плясовая пелася // Попами и дворовыми, — // Вахлак ее не
пел, // А, слушая, притопывал, // Присвистывал; «Веселою» // Не в шутку называл.)
— Филипп на Благовещенье // Ушел, а на Казанскую // Я
сына родила. // Как писаный
был Демушка! // Краса взята у солнышка, // У снегу белизна, // У маку губы алые, // Бровь черная у соболя, // У соболя сибирского, // У сокола глаза! // Весь гнев с души красавец мой // Согнал улыбкой ангельской, // Как солнышко весеннее // Сгоняет снег с полей… // Не стала я тревожиться, // Что ни велят — работаю, // Как ни бранят — молчу.
Как только
пить надумали, // Влас сыну-малолеточку // Вскричал: «Беги за Трифоном!» // С дьячком приходским Трифоном, // Гулякой, кумом старосты, // Пришли его
сыны, // Семинаристы: Саввушка // И Гриша, парни добрые, // Крестьянам письма к сродникам // Писали; «Положение», // Как вышло, толковали им, // Косили, жали, сеяли // И
пили водку в праздники // С крестьянством наравне.