Неточные совпадения
Так говорят
за Волгой. Старая там Русь, исконная, кондовая. С той поры как зачиналась земля Русская, там чуждых насельников не бывало. Там Русь сысстари на чистоте
стоит, — какова была при прадедах, такова хранится до наших дней. Добрая сторона, хоть и смотрит сердито на чужа́нина.
Волга — рукой подать. Что мужик в неделю наработает, тотчас на пристань везет, а поленился — на соседний базар. Больших барышей ему не нажить; и
за Волгой не всяк в «тысячники» вылезет, зато, как ни плоха работа, как работников в семье ни мало, заволжанин век свой сыт, одет, обут, и податные
за ним не
стоят. Чего ж еще?.. И
за то слава те, Господи!.. Не всем же в золоте ходить, в руках серебро носить, хоть и каждому русскому человеку такую судьбу няньки да мамки напевают, когда еще он в колыбели лежит.
— Тем и лучше, что хорошего отца дочери, — сказала Аксинья Захаровна. — Связываться с теми не след. Сядьте-ка лучше да псалтырь ради праздника Христова почитайте. Отец скоро с базара приедет, утреню будем
стоять; помогли бы лучше Евпраксеюшке моленну прибрать… Дело-то не в пример будет праведнее, чем
за околицу бегать. Так-то.
Верстах в пяти от Осиповки, среди болот и перелесков,
стоит маленькая, дворов в десяток, деревушка Поромово. Проживал там удельный крестьянин Трифон Михайлов, прозвищем Лохматый. Исправный мужик был: промысел шел у него ладно, залежные деньжонки водились. По другим местам
за богатея пошел бы, но
за Волгой много таких.
Патап Максимыч выходил из токарного завода, что
стоял через улицу от дома
за амбарами, когда из-за околицы показался Алексей Лохматый. Не доходя шагов десяти, снял он шапку и низко поклонился тысячнику. Чапурин окликал его...
— Поставили, матушка, истинно, что поставили, — говорила Евпраксия. — На Богоявленье в Городце воду святил, сам Патап Максимыч
за вечерней
стоял и воды богоявленской домой привез. Вон бурак-от у святых
стоит. Великим постом Коряга, пожалуй, сюда наедет, исправлять станет, обедню служить. Ему, слышь, епископ-от полотняную церковь пожаловал и одикон, рекше путевой престол Господа Бога и Спаса нашего…
Баня
стояла в ряду прочих крестьянских бань
за деревней, на берегу Шишинки, для безопасности от пожару и чтобы летом, выпарившись в бане, близко было окунуться в холодную воду речки.
— И впрямь пойду на мороз, — сказал Алексей и, надев полушубок, пошел
за околицу. Выйдя на дорогу, крупными шагами зашагал он, понурив голову. Прошел версту, прошел другую, видит мост через овраг,
за мостом дорога на две стороны расходится. Огляделся Алексей, опознал место и, в раздумье
постояв на мосту, своротил налево в свою деревню Поромово.
Долго толковали про бедовую участь Ивана Григорьича. Он уехал, Аксинья Захаровна по хозяйству вышла
за чем-то. Груня
стояла у окна и задумчиво обрывала поблекшие листья розанели. На глазах у ней слезы. Патап Максимыч заметил их, подошел к Груне и спросил ласково...
Тут только заметил Никифор Алексея. Злобно сверкнули глаза у него. «А! девушник! — подумал он. — И ты тут! Да тебя еще смотреть
за мной приставили!
Постой же ты у меня!.. Будет и на моей улице праздник!» И с лукавой усмешкой посмотрел на Фленушку.
Без паспортов пропуск
за Дунай был заказан,
стояла на берегу великая стража, никого без паспорта
за реку не пускала.
Тамо множество пещер тайных, в них странники привитают, а немного подале
стоят снеговые горы, верст
за триста, коли не больше, их видно.
— Что, тяжело? — язвила ее Платонида,
стоя у изголовья. — На том свете не то еще будет!.. Весело теперь? Сладко?.. Погоди, не избежать тебе муки вечныя, тьмы кромешныя, скрежета зубного, червя бесконечного, огня негасимого!.. Огонь, жупел, смола кипучая, геенские томления… А это что
за муки!
— То-то и есть! — сказал Стуколов. — Без умелых людей как
за такое дело приниматься? Сказано: «Божьей волей свет
стоит, человек живет уменьем». Досужество да уменье всего дороже… Вот ты и охоч золото добывать, да не горазд — ну и купи досужество умелых людей.
Седоки то и дело задевали головами
за ветки деревьев, и их засыпало снегом, которым точно в саваны окутаны
стояли сосны и ели, склонясь над тропою.
Ее городят в лесных местах, чтобы пасущийся скот не забрел на хлеб.], ни просеки, ни даже деревянного двухсаженного креста, каких много наставлено по заволжским лесам, по обычаю благочестивой старины [
За Волгой, на дорогах, в полях и лесах, особенно на перекрестках,
стоят высокие, сажени в полторы или две, осьмиконечные кресты, иногда по нескольку рядом.
— Да берите, дьяволы, сколько хотите… Сказывай, сколько надо?..
За деньгами не
стоим… Хотите три целковых получить?
— Как бы ты ему не советовал в город ехать, он бы не вздумал этого, — сказал Стуколов. — Чапурин совсем в тебе уверился,
стоило тебе слово сказать, ни
за что бы он не поехал… А ты околесную понес… Да чуть было и про то дело не проболтался… Не толкни я тебя, ты бы так все ему и выложил… Эх ты, ворона!..
Душевный человек был этот Сергей Андреич. Где он — там и смех и веселье, вон из беседы — хмара на всех… Любил шутку сшутить, людей посмешить, себя позабавить. А кто людей веселит,
за того свет
стоит… И любили его, особливо простой народ.
Перед образами
стоял складной кожаный налой,
за ним во время трапезы читали положенное уставом на тот день поучение или житие святого, память которого в тот день праздновалась.
— А вот я тебя
за такие слова на поклоны поставлю, — вскричала мать Виринея, — да недели две, опричь черствой корки, ты у меня в келарне ничего не увидишь!.. Во святой обители про идольские басни говорить!.. А!.. Вот
постой ты у меня, непутная, погоди, дай только матушке Манефе приехать… Посидишь у меня в темном чулане, посидишь!.. Все скажу, все.
Рядом, заложив руки
за спину и грея ладони о жарко натопленную печь,
стояла ее наперсница, Фленушка, и потопывала об пол озябшими ногами.
— Благодарение Господу.
За вашими святыми молитвами все было хорошо и спокойно, — сказала уставщица Аркадия. — Службу каждодневно справляли как следует. На преподобную Ксению, по твоему приказу, утренне бдение с полиелеем
стояли. Пели канон преподобным общий на два лика с катавасиями.
Настя знала, что
стоит ей захотеть, так она переупрямит отца и во всем поставит на своем; хотела взяться
за дело, но Фленушка остановила ее.
— Про это бабушка-то надвое сказала, — ляпнул подгулявший Макар Тихоныч. — Хоть седа борода, а
за молодого еще
постою. Можно разве Евграшку со мной равнять? Да он ногтя моего не
стоит!.. А гляди, какую королеву
за себя брать вздумал… Не по себе, дурак, дерево клонишь — выбирай сортом подешевле, — прибавил он, обратясь к оторопевшему сыну.
— Не бывает разве, что отец по своенравию на всю жизнь губит детей своих? — продолжала, как полотно побелевшая, Марья Гавриловна,
стоя перед Манефой и опираясь рукою на стол. — Найдет, примером сказать, девушка человека по сердцу, хорошего, доброго, а родителю забредет в голову выдать ее
за нужного ему человека, и начнется тиранство… девка в воду, парень в петлю… А родитель руками разводит да говорит: «Судьба такая! Богу так угодно».
«Что с ней-то будет, что будет с Фленушкой, коли помрет тетенька? — думает она,
стоя в молельной
за каноном.
— Не стерпеть, Максимыч, воля твоя, — возразила Аксинья Захаровна. — Ведь я мать, сам рассуди… Ни корова теля, ни свинья порося в обиду не дадут… А мне
за девок как не
стоять?
А какая тут могила! По деревне стоном
стоят голоса… После праздника весенние хлопоты подоспели: кто борону вяжет, кто соху чинит, кто в кузнице сошник либо полицу перековывает — пахота не
за горами… Не налюбуются пахари на изумрудную зелень, пробившуюся на озимых полях. «Поднимайся, рожь зеленая, охрани тебя, матушку, Небесный Царь!.. Уроди, Господи, крещеным людям вдоволь хлебушка!..» — молят мужики.
Взойдя
за крыльцо своей кельи, Манефа присела на скамейку под яркими лучами весеннего солнца. Матери
стояли перед ней.
— Не знаю, как тебе сказать, господин купец, — ответил Дементий. — Хворала у нас матушка-то — только что встала. Сегодня же Радуницу справляли — часы
стояла, на могилки ходила, в келарне
за трапéзой сидела. Притомилась. Поди, чать, теперь отдыхать легла.
— Подал письмо от Патапа Максимыча; после обеда велела
за ответом прийти, — отвечал Алексей,
стоя перед игуменьей.
— Да,
за Керженцем, — молвил Алексей, жадно глядя на белую, как мрамор, створчатую дверь,
за которой, сдавалось ему,
стояла Марья Гавриловна.
«А где стол
стоит, тут померла она, — думалось ему, — тут-то в последний час свой молила она
за меня». И умилилось сердце его, а на глазах слеза жалости выступила… Добрая мысль его осенила — вздумалось ему на том месте положить семипоклонный начал
за упокой Насти.
И постоять-то здесь
за нас некому…
Попа нет, на листу лежать не станут [
За великой вечерней в Троицын день три молитвы, читаемые священником, старообрядцы слушают не
стоя на коленях, как это делается в православных церквах, а лежа ниц, причем подкладывают под лицо цветы или березовые ветки.
— Вот уж истинно ангелоподобное пение там было.
Стоишь, бывало,
за службой-то — всякую земную печаль отложишь, никакая житейская суета в ум не приходит… Да, велико дело церковное пение!.. Душу к Богу подъемлет, сердце от злых помыслов очищает…
— Что делается?.. Какие дела совершаются?.. — опираясь на посох, продолжала Манефа. — Оглянитесь… Иргиза нет, Лаврентьева нет, на Ветке пусто, в Стародубье мало что не порушено… Оскудение священного чина всюду настало — всюду душевный глад… Про Белу-Криницу не поминай мне, Василий Борисыч… сумнительно… Мы одни остаемся, да у казаков еще покаместь держится вмале древлее благочестие… Но ведь казаки люди служилые — как им
за веру
стоять?..
—
Стояли же
за веру, матушка, и служилые, — робко ввернула слова Аркадия, слывшая
за великую начетчицу.
—
За веру
стоять стрельцы и в помышленьи не держали…
— Уж как я вами благодарна [В лесах
за Волгой говорят: «благодарен вами», вместо «благодарю вас» и т. п.], Василий Борисыч, — говорила Манефа, сидя после службы с московским посланником
за чайным столом. — Истинно утешил, друг… Точно будто я на Иргизе
стояла!.. Ангелоподобное пение!.. Изрядное осмогласие!.. Дай тебе, Господи, доброго здоровья и души спасения, что обучил ты девиц моих столь красному пению… Уж как я много довольна тобой, Василий Борисыч, уж так много довольна, что рассказать тебе не умею.
— Не приемлем, — отрезала Августа. — Из-за этого не
стоит стары кости трясти… Не буду.
«Отрезанный ломоть!» — всплыло на ум Абрамовне. И,
постояв малое время перед иконами, стала она класть поклон
за поклоном о здравии и спасении раба Божия Алексея.
— Напрасно, ваше степенство, обижать так изволите, — ловко помахивая салфеткой и лукаво усмехаясь, вступился любимовец. — Мы не из таковских. Опять же хозяин этого оченно не любит, требует, чтобы все было с настоящей, значит, верностью…
За всякое время во всем готовы гостя уважить со всяким нашим почтением. На том стоим-с!..
— Алексей, мол, Трифонов зашел… Из-за Волги, дескать… Что у Чапурина, у Патапа Максимыча, в приказчиках жил, — все еще несмелым голосом,
стоя без шапки и переминаясь с ноги на ногу, отвечал Алексей.
Облокотясь на перила,
стоял Алексей, безучастно глядя на реку и заворачивавшие по ней пароходы, на незнакомые лица приезжавших и отъезжавших, на груды товаров, загромождавших палубы, на суету рабочих, опускавших якорья и захлестывавших причальные концы [Тонкий канат, которым причаливают суда к пристани.]
за столбики, поставленные на дощатых мостках, устроенных для подхода к судам.
И быть бы Карпушке солдатушкой, шагать бы по белу свету с ранцем
за плечами, без алтына в кармане, всю бы жизнь чиститься не вычиститься, учиться не выучиться, но на сиротскую долю иная судьба выпала… Сбылось на мирском захребетнике вековечное слово: «Сирый да вдовый плачут, а
за сирым да вдовым сам Бог
стоит».
Лишь
за три часа до полуночи спряталось солнышко в черной полосе темного леса. Вплоть до полунóчи и зá полночь светлынь на небе
стояла — то белою ночью заря с зарей сходились. Трифон Лохматый с Феклой Абрамовной чем Бог послал потрапезовали, но только вдвоем, ровно новобрачные: сыновья в людях, дочери по грибы ушли, с полдён в лесу застряли.
Наконец все мужики были отпущены, но писарь все-таки не вдруг допустил до себя Алексея. Больно уж хотелось ему поломаться. Взял какие-то бумаги, глядит в них, перелистывает, дело, дескать, делаю, мешать мне теперь никто не моги, а ты, друг любезный,
постой, подожди, переминайся с ноги на ногу… И то у Морковкина на уме было: не вышло б передряги
за то, что накануне сманил он к себе Наталью с грибовной гулянки… Сидит, ломает голову — какая б нужда Алешку в приказ привела.
И запели «канон
за единоумершую». Далеко по свежему утреннему воздуху разносились стройные голоса певчей стаи, налаженной Васильем Борисычем и управляемой Марьей головщицей. Тишь
стояла невозмутимая; дым ладана прямым столбом вился кверху, пламя на свечах не колебалось. Ни говором людей, ни шумом деревьев не нарушалось заунывное пенье, лишь порой всхлипывала Аксинья Захаровна да звонко заливались жаворонки в сияющем поднебесье.