Неточные совпадения
— Поставили, матушка, истинно, что поставили, — говорила Евпраксия. — На Богоявленье в Городце воду святил, сам Патап Максимыч за вечерней стоял и воды богоявленской домой привез. Вон бурак-от у
святых стоит. Великим постом Коряга, пожалуй, сюда наедет, исправлять
станет, обедню служить. Ему, слышь, епископ-от полотняную церковь пожаловал и одикон, рекше путевой престол Господа Бога и Спаса нашего…
— Постой, постой маленько, Яким Прохорыч, — молвила Аксинья Захаровна, подавая Стуколову чашку чая. — Вижу, о чем твоя беседа будет… Про святыню
станешь рассказывать… Фленушка! Подь кликни сюда матушку Манефу. Из самого, мол, Иерусалима приехал гость, про
святые места рассказывать хочет… Пусть и Евпраксеюшка придет послушать.
— Нет,
святая душа, ты меня благослови на хорошую жизнь… С твоим благословеньем не пропаду, опять человеком
стану, — сказал Никифор,
становясь на колени перед племянницей.
Насилу выпроводила всех из светлицы Никитишна. Оставшись с канонницей Евпраксеей да с Матренушкой,
стала она готовить Настю «под
святые», обмывать, чесать, и опрятывать [Одевать.] новопреставленную рабу Божию девицу Анастасию.
— Как по падении благочестия в старом Риме Царьград вторым Римом
стал, так по падении благочестия во
святой Афонской горе второй Афон на Иргизе явился, — говорил красноглаголивый Василий Борисыч. — Поистине царство иноков было… Жили они беспечально и во всем изобильно… Что земель от царей было им жаловано, что лугов, лесу, рыбных ловель и всякого другого угодья!.. Житье немцам в той стороне, а иргизским отцам и супротив немцев было привольней…
— «И рече преподобный Памва ученику своему, — нараспев
стала Таифа читать, — се убо глаголю, чадо, яко приидут дние, внегда расказят иноцы книги, загладят отеческая жития и преподобных мужей предания, пишущие тропари́ и еллинская писания. Сего ради отцы реша: «Не пишите доброю грамотою, в пустыне живущие, словес на кожаных хартиях, хочет бо последний род загладити жития
святых отец и писати по своему хотению».
Только и думы у Трифона, только и речей с женой, что про большего сына Алексеюшку. Фекле Абрамовне ину пору за обиду даже
становилось, отчего не часто поминает отец про ее любимчика Саввушку, что пошел ложкарить в Хвостиково. «Чего еще взять-то с него? — с горьким вздохом говорит сама с собой Фекла Абрамовна. — Паренек не совсем на возрасте, а к
Святой неделе тоже десять целковых в дом принес».
— На пароход-от не угожу, ваше степенство… Через неделю ему отваливать, — сказал Алексей и, немного помолчав,
стал перед
святыми иконами уставны́е поклоны творить. — Прощенья просим, ваше степенство. Счастливо оставаться, — вымолвил он и, низко поклонясь Михайле Васильичу, пошел вон из горницы.
Святых включали в заговоры, чтоб не смущать совести верующих, а под незнакомыми язычникам бесами народ, по наставлениям церковных пастырей,
стал разуметь древних богов своих.
— Суета!.. — строго, но сдержанно сказала Манефа и, немного подумав, прибавила: —
Стало быть, вы покинете, сударыня, нашу
святую обитель? В город жить переедете?
И другие
стали просить грамотея прочитать китежскую грамотку про житье-бытье блаженных
святых.
— Очень просто, — улыбаясь, но опять-таки полушепотом, ответил Смолокуров. — Сегодня сами видели, каков ревнитель Васька Пыжов, а послезавтра, только что минёт китежское богомолье, ихнего брата, ревнителей, целая орава сюда привалит… Гульба пойдет у них, солдаток набредет, на гармониях пойдут, на балалайках, вина разливанное море… И тот же Васька Пыжов, ходя пьяный, по роще
станет невидимых
святых нехорошими словами окликать… Много таких.
Сели. Варварушка
стала чай разливать. Под
святыми сидит Таисея, по сторонам стола казанец да саратовец, вдали, в уголке, у самой у́ двери, мать Ираида.
Тут девяностолетняя мать Клеопатра Ерáхтурка, сидя на месте, слабым старческим голосом
стала увещать матерей все претерпеть за правую веру, но места
святого волей своей не покинуть.
Если кто тебе по мысли придется и вздумаешь ты за него замуж идти — не давай сначала тем мыслям в себе укрепиться,
стань на молитву и Богу усердней молись, молись со слезами, сотворил бы Господь над тобой
святую волю свою.
Если ж душа у тебя после молитвы не будет спокойна и сердце
станет мутиться, выкинь из мыслей того человека, старайся не видеть его и больше Богу молись — избавил бы тебя от мыслей мятежных, устроил бы судьбу твою, как
святой его воле угодно.
— Пиши, — приказала Манефа и
стала ходить по келье, сказывая: — «Обительский праздник
святых, славных и всехвальных, верховных апостол Петра и Павла, по милости Божией и за молитвы Пресвятыя Богородицы и всех
святых, провели мы благополучно.
— Опять я к тебе с прежними советами, с теми же просьбами, — начала Манефа, садясь возле Фленушки. — Послушайся ты меня, Христа ради, прими
святое иночество. Успокоилась бы я на последних днях моих, тотчас бы благословила тебя на игуменство, и все бы тогда было твое… Вспомнить не могу, как ты после меня в белицах останешься — обидят тебя, в нуждах, в недостатках
станешь век доживать беззащитною… Послушайся меня, Фленушка, ради самого Создателя, послушайся…
— Холостая воля — злая доля, — молвила Таисея. — Сам Господь сказал: «Не добро жити человеку единому».
Стало быть, всякому человеку и надобно
святой Божий закон исполнить…
— Попомни хоть то, над чем зубы-то скалишь? — продолжала мужа началить Аксинья Захаровна. — Домы Божии,
святые обители хотят разорить, а ему шутки да смехи… Образумься!.. Побойся Бога-то!.. До того обмиршился, что ничем не лучше татарина
стал… Нечего рыло-то воротить, правду говорю. О душе-то хоть маленько подумал бы. Да.
Бывало, долго нет от Сушилы доносов, внушают ему отечески: «Надо тебе, отец Родион, доносить почаще, ведь начальству известно, что раскольников в твоем приходе достаточно; не
станешь доносить, в потворстве и небрежении ко
святой церкви заподозрят, не успеешь оглянуться, как раз под суд угодишь».
А мать Лариса
стала было перед
святыми иконами на келейное правило, но ум мятется, тревожные помыслы обуревают старицу…