Только минет Святая и смолкнет пасхальный звон, по сельщине-деревенщине «помины» и «оклички» зачинаются. В «нáвий день» [«Навий день», а в Малороссии «мертвецкий велык день» — другое название Радуницы… Нав, навье — мертвец.] стар и млад спешат на кладбище с мертвецами христосоваться. Отпев церковную панихиду, за старорусскую тризну садятся.
— А был тут помещик… вроде как полоумненький. Женился он на ней, ну, и выманила она у него векселей, да из дому и выгнала. Умер ли, жив ли он теперь — неизвестно, только она вдовой числится. И кто только в этой усадьбе не отдыхал — и стар и млад! Теперь на попа сказывают…
Вокруг оседланные кони; // Серебряные блещут брони; // На каждом лук, кинжал, колчан // И шашка на ремнях наборных, // Два пистолета и аркан, // Ружье; и в бурках, в шапках черных // К набегу стар и млад готов, // И слышен топот табунов. // Вдруг пыль взвилася над горами, // И слышен стук издалека; // Черкесы смотрят: меж кустами // Гирея видно, ездока!
И по долине восклицанья // Восторга дикого гремят; // Благословляя час свиданья, // Вкруг Измаила стар и млад // Теснятся, шепчут; поднимая // На плечи маленьких ребят, // Их жены смуглые, зевая, // На князя нового глядят.