Неточные совпадения
Настя с Парашей, воротясь к отцу, к матери, расположились в светлицах своих, а разукрасить их отец не поскупился. Вечерком, как они убрались, пришел к
дочерям Патап Максимыч поглядеть на их новоселье и взял рукописную тетрадку, лежавшую у Насти на столике. Тут были «Стихи об Иоасафе царевиче», «Об Алексее Божьем человеке», «Древян гроб сосновый» и рядом с этой пса́льмой «Похвала пустыне». Она начиналась
словами...
Поморщился Патап Максимыч, сунул тетрадку в карман и, ни
слова не сказав
дочерям, пошел в свою горницу. Говорит жене...
— Уж что ни скажешь ты, Максимыч, — сказала Аксинья Захаровна. — Про родных
дочерей неподобные
слова говоришь! Бога-то побоялся бы да людей постыдился бы.
— Так и отцу говори, — молвила Фленушка, одобрительно покачивая головою. — Этими самыми
словами и говори, да опричь того, «уходом» пугни его. Больно ведь не любят эти тысячники, как им
дочери такие
слова выговаривают… Спесивы, горды они… Только ты не кипятись, тихим
словом говори. Но смело и строго… Как раз проймешь, струсит… Увидишь.
Сказав жене, какое
слово молвила ему Настя, Патап Максимыч строго-настрого наказал ей глядеть за
дочерью в оба, чтоб девка в самом деле, забрав дурь в голову, бед не натворила.
Таким раем, таким богоблагодатным жительством показался ему Красноярский скит, что, не будь жены да
дочерей, так хоть век бы свековать у отца Михаила. «Нет, — думал Патап Максимыч, — не чета здесь Городцу, не чета и бабьим скитам… С Рогожским потягается!.. Вот благочестие-то!.. Вот они, земные ангелы, небесные же человеки… А я-то, окаянный, еще выругал их непригожими
словами!.. Прости, Господи, мое согрешение!»
— Про это что и говорить, — отвечал Пантелей. — Парень — золото!.. Всем взял: и умен, и грамотей, и душа добрая… Сам я его полюбил. Вовсе не похож на других парней — худого
слова аль пустошних речей от него не услышишь: годами молод, разумом стар… Только все же, сама посуди, возможно ль так приближать его? Парень холостой, а у Патапа Максимыча
дочери.
Словом не с кем перекинуться: сестра пóходя дремлет, Евпраксеюшка каноны читает, Аксинья Захаровна день-деньской бродит по горницам, охает, хнычет да ключами побрякивает и все
дочерей молиться за тетку заставляет…
— До кровавой беды, моя ненаглядная, до смертного убойства, — сказал Алексей. — Горд и кичлив Патап Максимыч… Страшен!.. На погибель мне твой родитель!.. Не снести его душе, чтобы
дочь его любимая за нищим голышом была… Быть мне от него убитому!.. Помяни мое
слово, Настенька!..
А встреча была что-то не похожа на прежние. Не прыгают
дочери кругом отца, не заигрывают с ним утешными
словами. Аксинья Захаровна вздыхает, глядит исподлобья. Сам Патап Максимыч то и дело зевает и чаем торопит…
— Ишь, грозная какая у вас мать-та… — шутливо молвил он
дочерям. — Ну, прости, Христа ради, Захаровна, недоглядел… Право
слово, недоглядел, — сказал он жене.
Патап Максимыч подолгу в светелке не оставался. Войдет, взглянет на
дочь любимую, задрожат у него губы, заморгают слезами глаза, и пойдет за дверь, подавляя подступавшие рыданья. Сумрачней осенней ночи бродит он из горницы в горницу, не ест, не пьет, никто
слова от него добиться не может… Куда делись горячие вспышки кипучего нрава, куда делась величавая строгость? Косой подкосило его горе, перемогла крепкую волю лютая скорбь сердца отцовского.
В немногих
словах много звучало любви. Души не чаял Смолокуров в
дочери. Она и теперь отцу ни
слова не вымолвила, скромной улыбкой, веселым покорным взором дала ответ.
Застав свидание и слыша странные
слова дочери, Лизавета Прокофьевна была ужасно испугана, по многим причинам; но приведя теперь с собой князя, струсила, что начала дело: «Почему ж Аглая не могла бы встретиться и разговориться с князем в парке, даже, наконец, если б это было и наперед условленное у них свидание?»
Неточные совпадения
Губернаторша, сказав два-три
слова, наконец отошла с
дочерью в другой конец залы к другим гостям, а Чичиков все еще стоял неподвижно на одном и том же месте, как человек, который весело вышел на улицу, с тем чтобы прогуляться, с глазами, расположенными глядеть на все, и вдруг неподвижно остановился, вспомнив, что он позабыл что-то и уж тогда глупее ничего не может быть такого человека: вмиг беззаботное выражение слетает с лица его; он силится припомнить, что позабыл он, — не платок ли? но платок в кармане; не деньги ли? но деньги тоже в кармане, все, кажется, при нем, а между тем какой-то неведомый дух шепчет ему в уши, что он позабыл что-то.
На пароходе тоже другой, на прошлой неделе, почтенное семейство статского советника, жену и
дочь, подлейшими
словами обозвал.
Она слышала от самой Амалии Ивановны, что мать даже обиделась приглашением и предложила вопрос: «Каким образом она могла бы посадить рядом с этой девицейсвою
дочь?» Соня предчувствовала, что Катерине Ивановне как-нибудь уже это известно, а обида ей, Соне, значила для Катерины Ивановны более, чем обида ей лично, ее детям, ее папеньке, одним
словом, была обидой смертельною, и Соня знала, что уж Катерина Ивановна теперь не успокоится, «пока не докажет этим шлепохвосткам, что они обе» и т. д. и т. д.
«Это
слова… как будто Корделии!» [Корделия — младшая
дочь короля Лира из трагедии Шекспира «Король Лир» — олицетворение бескорыстной любви, верности и высокого понимания долга.] — подумал Обломов, глядя на Ольгу страстно…
Анна Андреевна. Но позвольте, я еще не понимаю вполне значения
слов. Если не ошибаюсь, вы делаете декларацию насчет моей
дочери?