Неточные совпадения
— Прихвати, Михайлыч,
сколько ни на
есть деньжонок, — говорила жена его, Фекла, баба тихая, смиренная, внезапным горем совсем почти убитая. — И токарню ведь надо ставить, и без лошадок нельзя…
— Да уж это как вашей милости
будет угодно, — сказал Алексей. — По вашей добродетели бедного человека вы не обидите, а я рад стараться,
сколько силы хватит.
— Плату положил бы я хорошую, ничем бы ты от меня обижен не остался, — продолжал Патап Максимыч. — Дома ли у отца стал токарничать, в людях ли, столько тебе не получить,
сколько я положу. Я бы тебе все заведенье сдал: и токарни, и красильни, и запасы все, и товар, — а как на Низ случится самому сплыть аль куда в другое место, я б и дом на тебя с Пантелеем покидал. Как при покойнике Савельиче
было, так бы и при тебе. Ты с отцом-то толком поговори.
Как Никитишна ни спорила,
сколько ни говорила, что не следует готовить к чаю этого стола, что у хороших людей так не водится, Патап Максимыч настоял на своем, убеждая куму-повариху тем, что «ведь не губернатор в гости к нему едет,
будут люди свои, старозаветные, такие, что перед чайком от настоечки никогда не прочь».
— Но Савельич
был человек старый, опять же
сколько годов в дому выжил, а этого парня всего полторы недели как знать-то зачали.
Прошло еще сколько-то лет, скончалась в обители игуменья мать Екатерина. После трехдневного поста собирались в часовню старицы, клали жеребьи за икону Пречистой Богородицы,
пели молебный канон Спасу милостивому, вынимали жребий, кому сидеть в игуменьях.
Диву дался Патап Максимыч.
Сколько лет на свете живет, книги тоже читает, с хорошими людьми водится, а досель не слыхал, не ведал про такую штуку… Думалось ему, что паломник из-за моря вывез свою матку, а тут закоптелый лесник, последний, может
быть, человек, у себя в зимнице такую же вещь держит.
—
Сколько ни
было счастливых, которым клады доставались, всем, почитай, богатство не на пользу пошло: тот сгорел, другой всех детей схоронил, третий сам прогорел да с кругу спился, а иной до палачовых рук дошел…
Да вот что, матушка, доложу я тебе: намедни встретилась я с матерью Меропеей от Игнатьевых, так она говорит, что на Евдокеин день выйдет им срок въезжу держать, а как, дескать,
будет собранье, так, говорит, беспременно на вашу обитель очередь наложим: вы, говорит, уж
сколько годов въезжу не держите.
— Да что ж ты полагаешь? — сгорая любопытством, спрашивала Таифа. — Скажи, Пантелеюшка…
Сколько лет меня знаешь?.. Без пути лишних слов болтать не охотница, всякая тайна у меня в груди, как огонь в кремне, скрыта. Опять же и сама я Патапа Максимыча, как родного, люблю, а уж дочек его, так и сказать не умею, как люблю, ровно бы мои дети
были.
—
Сколько годов душевным гладом томимы
были мы без священника?.. Писали, писали на Москву: «Пришлите пастыря» — ни ответа, ни привета… Ну, вот и дождались…
Стал Ефрем рассказывать, что у Патапа Максимыча гостей на похороны наехало видимо-невидимо; что угощенье
будет богатое; что «строят» столы во всю улицу; что каждому
будет по три подноса вина, а пива и браги
пей,
сколько в душу влезет, что на поминки наварено, настряпано, чего и приесть нельзя; что во всех восемнадцати избах деревни Осиповки бабы блины пекут, чтоб на всех поминальщиков стало горяченьких.
Вином по трижды обносили, пива и сыченой браги
пили,
сколько хотели, без угощенья.
—
Сколько велишь, батюшка, столько и оставлю. Я твой, и вся власть надо мною твоя. В угоду
будет, и все возьми — противиться не могу, — покорно отвечал Алексей.
Подробно объяснил он, в чем
будут состоять Алексеевы обязанности. Жалованья положил столько же,
сколько получал он у Патапа Максимыча. На харчи особо, на квартиру, на разъезды тоже особую плату назначил. Всякий новичок в торговом деле от таких выгодных условий запрыгал бы с радости; Алексей поблагодарил, как водится, но в душе остался недоволен. Не того хотелось ему… Богатства скорей да людского почета!.. Богатства!.. Сейчас же!.. Вынь да положь — хоть по щучьему веленью, как в сказке сказывают…
А вином, как всегда водилось у Патапа Максимыча, обносили по трижды, а пиво и сыченая брага в деревянных жбанах на столах стояли —
сколько кто хочет, столько и
пей.
Было на том богомолье келейных матерей сколько-то и скитских белиц.
— Сызмальства середь скитов живу, — продолжал Патап Максимыч, —
сколько на своем веку перезнал я этих иноков да инокинь, ни единой путной души не видывал. Нашел
было хорошего старца, просто тебе сказать — свят человек, — и тот мошенником оказался. Красноярского игумна, отца Михаила, знавал?
— Волка бояться — от белки бежать, — сказал Патап Максимыч. — Не ты первый, не ты
будешь и последний… Знаешь пословицу: «Смелому горох хлебать, робкому пустых щей не видать»? Бояться надо отпетому дураку да непостоянному человеку, а ты не из таковских. У тебя дело из рук не вывалится… Вот хоть бы вечор про Коновалова помянул… Что б тебе, делом занявшись, другим Коноваловым стать?..
Сколько б тысяч народу за тебя день и ночь Богу молили!..
— Маклер говорит, покупщики завтра же найдутся, только уж денег тех не дадут,
сколько за «Соболя» плачено
было. За половину продать, так слава Богу, он говорит.
— И уж такая она, матушка, на последях-то
была развеселая, такая умильная, что вот
сколько уж времени прожила у нас, а такою я ее не видывала…
Больше всего Фленушка хлопотала. Радехонька
была она поездке. «Вдоволь нагуляемся, вдоволь натешимся, — радостно она думала, — ворчи,
сколько хочешь, мать Никанора, бранись,
сколько угодно, мать Аркадия, а мы возьмем свое». Прасковья Патаповна, совсем снарядившись, не хлопотала вкруг повозок, а, сидя, дремала в теткиной келье. Не хлопотал и Василий Борисыч. Одевшись по-дорожному, стоял он возле окна, из которого на сборы глядела Манефа.
Сколько ни живет на свете, не приходилось в таком переделе
быть…
И от нечего делать раскидывала Аркадия умом-разумом —
сколько бы икры,
сколько осетрины надо бы
было прислать в обитель Марку Данилычу… И про вязигу думала, и про белужью тёшку, и про все передумала дорогой мать Аркадия.
— Невмоготу
было, матушка, истинно невмоготу, — сдержанно и величаво ответила Манефа. — Поверь слову моему, мать Таисея, не в силах
была добрести до тебя… Через великую силу и по келье брожу… А
сколько еще хлопот к послезавтраму!.. И то с ума нейдет, о чем
будем мы на Петров день соборовать… И о том гребтится, матушка, хорошенько бы гостей-то угостить, упокоить бы… А Таифушки нет, в отлучке… Без нее как без рук… Да тут и беспокойство
было еще — наши-то богомолки ведь чуть не сгорели в лесу.
Вошел он в келью, отдал письмо в руки самой Манефы — так
было ему приказано, — получил от нее сколько-то денег и пошел на конный двор обедать.
Великое от того нестроение
было, и не столько в Москве,
сколько по местам отдаленным, хоть бы ваше место, к примеру, взять.
Отец Родион
был, однако ж, не так сговорчив, как ожидал Самоквасов. Не соблазнила его и сотня целковых. Стал на своем: «не могу», да и только. Самоквасов сказал наконец, чтоб Сушило сам назначил,
сколько надо ему. Тот же ответ. Боялся Сушило, не с подвохом ли парень подъехал. Случается, бывает.
— Какой же он тебе посрамитель? Времени хоть немного, а, Бог даст, управимся… А ему посрамление
будет… И на пристани и на бирже всем, всем расскажу, каков он
есть человек, можно ль к нему хоть на самую малость доверия иметь. Все расскажу: и про саврасок, и про то, как долги его со счетов скинуты, и
сколько любил ты его,
сколько жаловал при бедности… На грош ему не
будет веры… Всучу щетинку, кредита лишу!
— Ты что это вздумал?.. — горячо заговорил Сергей Андреич. — Сочти-ка, много ль раз ты из петли меня вынимал,
сколько от тебя я видел добра? Без тебя давно бы нищим я
был. Алешка, что ль, я, чтоб не помнить добра?.. Неси скорей — долг платежом красён.
— Нет, я так — ничего, — бодрясь,
сколько мог, отвечал Василий Борисыч. — Чудно только мне, зачем это они в город-от заехали — там ведь где-то прямой путь из Шарпана
есть.