Успокоив, сколь могла, матушку и укрыв ее на постели одеялом, пошла было гневная Устинья в Парашину светлицу, но, проходя сенями, взглянула в окошко и увидела, что на бревнах в огороде сидит Василий Борисыч… Закипело ретивое…
Себя не помня, мигом слетела она с крутой лестницы и, забыв, что скитской девице не след середь бела дня, да еще в мирском доме, видеться один на один с молодым человеком, стрелой промчалась двором и вихрем налетела на Василья Борисыча.
Неточные совпадения
Глядя на дочь, Аксинья Захаровна только руками по полам хлопает, а Патап Максимыч исподлобья сурово поглядывает; но,
помня прошлое,
себя сдерживает, словечка
не вымолвит, ходит
себе взад да вперед по горнице, поскрипывая новыми сапогами.
Все думают, захмелел старик за ужином и,
не помня себя, наговорил глупых речей.
— Начало-то ихнего разговора я
не слыхал — проспал, а очнулся, пришел в
себя, слышу — толкуют про золотые пески, что по нашим местам будто бы водятся; Ветлугу
поминают.
«Эх, достать бы мне это ветлужское золото! — думает он. — Другим бы тогда человеком я стал!.. Во всем довольство, обилье, ото всех почет и сам
себе господин, никого
не боюсь!.. Иль другую бы девицу либо вдовушку подцепить вовремя, чтоб у ней денежки водились свои,
не родительские… Тогда… Ну, тогда прости, прощай, Настасья Патаповна, —
не поминай нас лихом…»
— Ну, так видишь ли… Игумен-от красноярский, отец Михаил, мне приятель, — сказал Патап Максимыч. — Человек добрый, хороший, да стар стал — добротой да простотой его мошенники, надо полагать, пользуются. Он, сердечный, ничего
не знает — молится
себе да хозяйствует, а тут под носом у него они воровские дела затевают… Вот и написал я к нему, чтобы он лихих людей оберегался, особенно того проходимца,
помнишь, что в Сибири-то на золотых приисках живал?.. Стуколов…
Только и думы у Трифона, только и речей с женой, что про большего сына Алексеюшку. Фекле Абрамовне ину пору за обиду даже становилось, отчего
не часто
поминает отец про ее любимчика Саввушку, что пошел ложкарить в Хвостиково. «Чего еще взять-то с него? — с горьким вздохом говорит сама с
собой Фекла Абрамовна. — Паренек
не совсем на возрасте, а к Святой неделе тоже десять целковых в дом принес».
Расходятся, бывало, мысли, разгуляются, как вода вешняя,
не зная удержу, и
не один час проработает Алексей,
не помня себя, времени
не замечая, чужих речей
не слыша…
— Смалчивать будешь —
не вспокаешься… По гроб жизни тебя
не оставлю, — продолжал Патап Максимыч. —
Не то что девичьей глупостью где похвалиться, болтнешь чуть что ненароком —
не уйдешь от меня.
Помни это, заруби
себе на носу…
Стихнул Василий Борисыч перед вспыхнувшим тысячником, решился
не говорить ни слова. Только вздыхает да псалом на утоление гневных сердец про
себя говорит: «
Помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его».
К тому ж и Господь повелел,
себя помня, ближнего
не забывать…
— О Москва, Москва! Высокоумные, прегордые московские люди! — с усмешкой презренья воскликнул старец Иосиф. — Великими
мнят себе быти, дивного же Божия смотрения
не разумеют. Окаменели сердца, померкли очи, слуху глухота дадеся!.. И дивиться нечему — Нестиар
не фабрика,
не завод,
не торговая лавка, а Божие место, праведным уготованное!.. Какое ж до него дело московским толстопузам?..
— Как же, матушка, со всеми простился, — ответил Петр Степаныч. — И со сродниками, и с приказчиками, и со всеми другими домашними, которы на ту пору тут прилучились. Всех к
себе велел позвать и каждого благословлял, а как кого зовут, дядюшка подсказывал ему. Чуть
не всех он тут впервые увидел… Меня хоть взять — перед Рождеством двадцать седьмой мне пошел, а прадедушку чуть-чуть
помню, когда еще он в затвор-от
не уходил.
— У нас в семье, как
помню себя, завсегда говорили, что никого из бедных людей волосом он
не обидел и как, бывало, ни встретит нищего аль убогого, всегда подаст милостыню и накажет за рабу Божию Анну молиться — это мою прабабушку так звали — да за раба Божия Гордея убиенного — это дедушку нашего, сына-то своего, что вгорячах грешным делом укокошил… говорят еще у нас в семье, что и в разбой-от пошел он с горя по жене, с великого озлобленья на неведомых людей, что ее загубили.
—
Не больно-то я испугалась! — во все горло продолжала кричать Устинья Московка. — Сама обо всем доложу…
Себя не пожалею, а все расскажу… Останетесь довольны!.. Будете меня
поминать!..
Не забудете!..
— Нет, этого, Семенушка,
не говори! — сказал Василий Борисыч. — От Чапурина милости ждать мне нельзя. Ведь он как расходится да учнет лютовать,
себя, говорят,
не помнит… А кулачище-то какой!.. Силища-то какая!.. А мне-то много ли надо?.. Сразу решит. Рукой махнет — мокренько от меня останется.
Посадил он меня с
собой рядышком, сафьянную коробочку из стола вынул и подал мне: «Вот, говорит, тут кольцо обручальное, отдай его, кому знаешь; только смотри,
помни отцовский завет — чтоб это кольцо
не распаялось, то есть чтоб с мужем тебе довеку жить в любви и совете, как мы с покойницей твоей матерью жили».
Теперь Самоквасов свел разговор с Смолокуровым на дела свои, рассказал, сколько у них всего капиталу, сколько по смерти затворника-прадеда надо ему получить,
помянул про свое намеренье вести от
себя торговлю по рыбной части и просил
не оставить его добрым советом.
— Эх, крестный, крестный!.. Да стоит ли Алешка Лохматов такого горя-уныния? — с сердечным участием молвил Сергей Андреич. — Зачем безнадежишь
себя?.. Бог
не без милости. Дело
не пропащее… Уладим, Бог даст… А тебе бы в самом деле хорошо одному побыть… Прощай… Утро вечера мудренее…
Помнишь, как ребятишкам бабы сказки сказывают? И я скажу тебе, что в сказках говорится: «Что тебе от меня будет сделано, то будет
не служба, а службишка, спи-почивай до утра — утро вечера мудренее».
Василий Борисыч только всхлипывал. Он уже
не помнил себя и только шептал стих на умягчение злых сердец: «
Помяни, Господи, царя Давыда и всю кротость его!»
Неточные совпадения
Он ученая голова — это видно, и сведений нахватал тьму, но только объясняет с таким жаром, что
не помнит себя.
Хлестаков. Да, и в журналы помещаю. Моих, впрочем, много есть сочинений: «Женитьба Фигаро», «Роберт-Дьявол», «Норма». Уж и названий даже
не помню. И всё случаем: я
не хотел писать, но театральная дирекция говорит: «Пожалуйста, братец, напиши что-нибудь». Думаю
себе: «Пожалуй, изволь, братец!» И тут же в один вечер, кажется, всё написал, всех изумил. У меня легкость необыкновенная в мыслях. Все это, что было под именем барона Брамбеуса, «Фрегат „Надежды“ и „Московский телеграф“… все это я написал.
Софья. Вижу, какая разница казаться счастливым и быть действительно. Да мне это непонятно, дядюшка, как можно человеку все
помнить одного
себя? Неужели
не рассуждают, чем один обязан другому? Где ж ум, которым так величаются?
Тем
не менее он все-таки сделал слабую попытку дать отпор. Завязалась борьба; но предводитель вошел уже в ярость и
не помнил себя. Глаза его сверкали, брюхо сладострастно ныло. Он задыхался, стонал, называл градоначальника душкой, милкой и другими несвойственными этому сану именами; лизал его, нюхал и т. д. Наконец с неслыханным остервенением бросился предводитель на свою жертву, отрезал ножом ломоть головы и немедленно проглотил.
Но, с другой стороны,
не видим ли мы, что народы самые образованные наипаче [Наипа́че (церковно-славянск.) — наиболее.] почитают
себя счастливыми в воскресные и праздничные дни, то есть тогда, когда начальники
мнят себя от писания законов свободными?