Неточные совпадения
Бросила горшки
свои Фекла; села на лавку и, ухватясь руками за колена, вся вытянулась вперед, зорко глядя на сыновей. И вдруг стала такая бледная, что краше во гроб кладут. Чужим теплом Трифоновы
дети не грелись, чужого куска не едали, родительского дома отродясь не покидали. И никогда у отца с матерью на мысли того не бывало, чтобы когда-нибудь их сыновьям довелось на чужой стороне хлеб добывать. Горько бедной Фекле. Глядела, глядела старуха на
своих соколиков и заревела в источный голос.
И над Груней, еще девочкой, внезапно грозой разразилась беда тяжкая, и пришлась бы она
ребенку не под силу, если б не нашлось добрых людей, что любовью
своей отвели грозу и наполнили мирным счастьем душу девочки.
Дети у них не жили, одну ее сохранил Господь, и крепко любили родители белокурую дочку
свою.
— Что детки? Малы они, кумушка, еще неразумны, — отвечал Иван Григорьич. — Пропащие они
дети без матери… Нестройно, неукладно в дому у меня. Не глядел бы… Все, кажись, стоит на
своем месте, по-прежнему; все, кажется, порядки идут, как шли при покойнице, а не то… Пустым пахнет, кумушка.
— Где ее сыщешь? — печально молвил Иван Григорьич. — Не жену надо мне, мать
детям нужна. Ни богатства, ни красоты мне не надо, деток бы только любила, заместо бы родной матери была до них. А такую и днем с огнем не найдешь. Немало я думал, немало на вдов да на девок умом
своим вскидывал. Ни единая не подходит… Ах, сироты вы мои, сиротки горькие!.. Лучше уж вам за матерью следом в сыру землю пойти.
— Хорошая невеста, — продолжал
свое Чапурин. — Настоящая мать будет твоим сиротам… Добрая, разумная. И жена будет хорошая и хозяйка добрая. Да к тому ж не из бедных — тысяч тридцать приданого теперь получай да после родителей столько же, коли не больше, получишь. Девка молодая, из себя красавица писаная… А уж добра как, как
детей твоих любит: не всякая, братец, мать любит так
свое детище.
Растит Груня чужих
детей, растит и
своих: два уж у ней ребеночка. И никакой меж
детьми розни не делает, пасынка с падчерицами любит не меньше родных
детей. А хозяйка какая вышла, просто на удивление.
Зато ничего не пожалел бы, жену,
детей рад бы, кажется, был продать, если б только можно было ему пароход
свой доспеть.
Помни это, Антип, во всю твою жизнь помни и
детям своим заповедай, говаривал-де мне покойник родитель: «Плут, кто берет, плут, кто дает…»
Воля Гаврилы Маркелыча была законом, малейшее проявление
своей воли у
детей считал он непокорством, непочтеньем, влекущим за собой скорую и строгую расправу.
— А писано ли где, матушка, чтоб родители по
своим прихотям
детей губили? — воскликнула Марья Гавриловна, становясь перед Манефой. — Сказано ль это в каких книгах?.. Ах, не поминайте вы мне, не поминайте!.. — продолжала она, опускаясь на стул против игуменьи. — Забыть, матушка, хочется… простить, — не поминайте же…
— Не бывает разве, что отец по своенравию на всю жизнь губит
детей своих? — продолжала, как полотно побелевшая, Марья Гавриловна, стоя перед Манефой и опираясь рукою на стол. — Найдет, примером сказать, девушка человека по сердцу, хорошего, доброго, а родителю забредет в голову выдать ее за нужного ему человека, и начнется тиранство… девка в воду, парень в петлю… А родитель руками разводит да говорит: «Судьба такая! Богу так угодно».
Слышатся в них и глухой, перекатный шум родных лесов, и тихий всплеск родных волн, и веселые звуки весенних хороводов, и последний замирающий лепет родителя, дающего
детям предсмертное благословение, и сладкий шепот впервые любимой девушки, и нежный голос матери, когда, бывало, погруженная в думу о судьбе
своего младенца, заведет она тихую, унылую песенку над безмятежной его колыбелью…
И ни с того ни с сего бросилась целовать ее. Смеется, как
дитя, веселится, а у самой слезы на глазах. Надивиться не может Таня внезапной перемене
своей «сударыни».
Василий Борисыч Бога в свидетели приводил, что сам
своими глазами видал, как в Эносе, на родине митрополита, греки
детей в три погруженья крестят, что там про обливанство слуху нет и весьма им гнушаются, как богомерзкой латинской прелестью.
Плачется Мать-Сыра Земля: «Не жалеешь ты, Ярило, меня, бедную, не жалеешь, светлый Боже,
детей своих!.. Пожалей хоть любимое детище, что на речи твои громовые отвечал тебе вещим словом, речью крылатою… И наг он и слаб — сгинуть ему прежде всех, когда лишишь нас тепла и света…»
— В те поры, как жила я у матушки Манефы, была я
дитя неразумное, — отвечала Груне Авдотья Марковна. — Одно ребячье было на уме, да и смысл-то ребячий был. А теперь, — со светлой улыбкой она промолвила, — теперь уж вышла я из подростков. Не чужими,
своими глазами на свет Божий гляжу…
Неточные совпадения
Задумчивость, ее подруга // От самых колыбельных дней, // Теченье сельского досуга // Мечтами украшала ей. // Ее изнеженные пальцы // Не знали игл; склонясь на пяльцы, // Узором шелковым она // Не оживляла полотна. // Охоты властвовать примета, // С послушной куклою
дитя // Приготовляется шутя // К приличию, закону света, // И важно повторяет ей // Уроки маменьки
своей.
И так они старели оба. // И отворились наконец // Перед супругом двери гроба, // И новый он приял венец. // Он умер в час перед обедом, // Оплаканный
своим соседом, //
Детьми и верною женой // Чистосердечней, чем иной. // Он был простой и добрый барин, // И там, где прах его лежит, // Надгробный памятник гласит: // Смиренный грешник, Дмитрий Ларин, // Господний раб и бригадир, // Под камнем сим вкушает мир.
Она зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И на письмо не напирает //
Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит на подносе чай. // «Пора,
дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —
А может быть и то: поэта // Обыкновенный ждал удел. // Прошли бы юношества лета: // В нем пыл души бы охладел. // Во многом он бы изменился, // Расстался б с музами, женился, // В деревне, счастлив и рогат, // Носил бы стеганый халат; // Узнал бы жизнь на самом деле, // Подагру б в сорок лет имел, // Пил, ел, скучал, толстел, хирел. // И наконец в
своей постеле // Скончался б посреди
детей, // Плаксивых баб и лекарей.
С
своей супругою дородной // Приехал толстый Пустяков; // Гвоздин, хозяин превосходный, // Владелец нищих мужиков; // Скотинины, чета седая, // С
детьми всех возрастов, считая // От тридцати до двух годов; // Уездный франтик Петушков, // Мой брат двоюродный, Буянов, // В пуху, в картузе с козырьком // (Как вам, конечно, он знаком), // И отставной советник Флянов, // Тяжелый сплетник, старый плут, // Обжора, взяточник и шут.