Неточные совпадения
— Совесть-то есть, аль на базаре потерял? — продолжала Фленушка. — Там по нем тоскуют, плачут, убиваются, целы ночи
глаз не смыкают, а он еще спрашивает… Ну, парень, была бы моя воля, так бы я тебя отделала, что до гроба жизни
своей поминать стал, — прибавила она, изо всей силы колотя кулаком по Алексееву плечу.
Крепко сжимал Алексей в объятиях девушку. Настя как-то странно смеялась, а у самой слезы выступали на томных
глазах. В сладкой сердечной истоме она едва себя помнила. Алексей шептал
свои мольбы, склоняясь к ней…
— Слушай, тятя, что я скажу, — быстро подняв голову, молвила Груня с такой твердостью, что Патап Максимыч, слегка отшатнувшись, зорко поглядел ей в
глаза и не узнал богоданной дочки
своей. Новый человек перед ним говорил. — Давно я о том думала, — продолжала Груня, — еще махонькою была, и тогда уж думала: как ты меня призрел, так и мне надо сирот призирать. Этим только и могу я Богу воздать… Как думаешь ты, тятя?.. А?..
И рассказал Патап Максимыч Ивану Григорьичу разговор
свой с Груней. Во время рассказа Иван Григорьич больше и больше склонял голову, и, когда Патап Максимыч кончил, он встал и, смотря плачущими
глазами на иконы, перекрестился и сделал земной поклон.
Мать Платонида не знает, как благодарить тороватого братца, а у самой на уме: «Полно теперь, мать Евсталия, платком
своим чваниться. Лучше моего нет теперь во всей обители. А как справлю суконную шубу на беличьем меху, лопнешь от злости, завидущие
глаза твои».
Накануне отъезда, вечером, после ужина, когда Стуколов, Дюков и Алексей разошлись по
своим углам, Аксинья Захаровна, оставшись с
глазу на
глаз с мужем, стала ему говорить...
Замолк Евграф Макарыч, опустил голову, слезы на
глазах у него выступили. Но не смел супротив родителя словечка промолвить. Целу ночь он не спал, горюя о судьбе
своей, и на разные лады передумывал, как бы ему устроить, чтоб отец его узнал Залетовых, чтобы Маша ему понравилась и согласился бы он на их свадьбу. Но ничего придумать не мог. Одолела тоска, хоть руки наложить, так в ту же пору.
— Нет, матушка, — сказала Марья Гавриловна, отнимая платок от
глаз, — нет… Мало разве родителей, что из расчетов аль в угоду богатому, сильному человеку
своих детей приводят на заклание?.. Счастье отнимают, в пагубу кидают их?
«Ведь от каждой болезни, — думала она, —
своему святому молиться следует: зубы заболят — Антипию,
глаза заболят — Лаврентию, оспа прикинется — молись преподобному Конону Исаврийскому, а от винного запойства мученик Вонифатий исцеление подает…
Оставшись с
глазу на
глаз с Алексеем, Патап Максимыч подробно рассказал ему про
свои похожденья во время поездки: и про Силантья лукерьинского, как тот ему золотой песок продавал, и про Колышкина, как он его испробовал, и про Стуколова с Дюковым, как они разругали Силантья за лишние его слова. Сказал Патап Максимыч и про отца Михаила, прибавив, что мошенники и такого Божьего человека, как видно, хотят оплести.
А у той ровно гири на веки навешены —
глаз не может поднять, стоит, опустя взоры летучие, и, ровно девушка-слёточка, ничего на веку
своем не видавшая, перебирает рукой оборочку шелкового передника.
И надобно же было так случиться, что в те самые часы, когда двойник Евграфа свиделся с Марьей Гавриловной, исстрадавшаяся Настя поведала матери про
свое неизбывное горе, про
свой позор, которого нельзя спрятать от
глаз людских.
Возвращаясь в подклет мимо опустелой Настиной светлицы, он невольно остановился. Захотелось взглянуть на горенку, где в первый раз поцеловал он Настю и где, лежа на смертной постели, умоляла она отца не платить злом
своему погубителю. Еще утром от кого-то из домашних слышал он, что Аксинья Захаровна в постели лежит. Оттого не боялся попасть ей на
глаза и тем нарушить приказ Патапа Максимыча… Необоримая сила тянула Алексея в светлицу… Робкой рукой взялся он за дверную скобу и тихонько растворил дверь.
«А где стол стоит, тут померла она, — думалось ему, — тут-то в последний час
свой молила она за меня». И умилилось сердце его, а на
глазах слеза жалости выступила… Добрая мысль его осенила — вздумалось ему на том месте положить семипоклонный начал за упокой Насти.
— Да что я за баламутница в самом деле? — резко ответила Фленушка. — Что в
своей обители иной раз посмеюсь, иной раз песню мирскую спою?.. Так это, матушка, дома делается, при
своих, не у чужих людей на
глазах… Вспомнить бы тебе про себя, как в самой-то тебе молодая кровь еще бродила.
Справивши дела Патапа Максимыча в Красной Рамени, поехал Алексей в губернский город. С малолетства живучи в родных лесах безвыездно, не видавши ничего, кроме болот да малых деревушек
своего околотка, диву дался он, когда перед
глазами его вдруг раскинулись и высокие крутые горы, и красавец город, и синее широкое раздолье матушки Волги.
— Неправду разве говорю? — быстро вскинув
глазами на Сергея Андреича, молвил Алексей. — Если б я таперича, например,
своему Богу не верен был, разве бы кто мог поверить мне хоть на один грош?.. Сами бы вы, Сергей Андреич, из первых не поверили…
Зачал и Карп Алексеич на Параньку
глаза распущать, одинокому человеку ласковое девичье слово всегда душу воротит вверх дном. Но жениться на Параньке и на мысли ему не вспадало… То на уме Карп Алексеич держал: «Сплету лапоть без кочедыка, возьму девку без попа, в жены не годится — в кумушки бредет». И повел
свое дело.
— Ты что?.. Ты что это вздумал?.. — задыхаясь и едва переводя дух, визгливо кричала она на него. — Куда, пес этакой, на кого бесстыжие
глаза свои запускал?.. А?..
До зари не смыкала
глаз Таня, сидя на корточках у́ двери спальной горницы и прислушиваясь ко вздохам и рыданьям дорогой
своей «сударыни».
— Тот самый, что в Радуницу приезжал, — ответила Таня, удивленными
глазами глядя на
свою «сударыню».
И ни с того ни с сего бросилась целовать ее. Смеется, как дитя, веселится, а у самой слезы на
глазах. Надивиться не может Таня внезапной перемене
своей «сударыни».
Соберется с духом, наберется смелости, скажет словечко про птичку ль, в стороне порхнувшую, про цветы ли, дивно распустившие яркие лепестки
свои, про белоствольную ли высокую березу, широко развесившую
свои ветви, иль про зеленую стройную елочку, но только и слышит от Параши: «да» да «нет». Рдеют полные свежие ланиты девушки, не может поднять она светлых очей, не может взглянуть на путевого товарища… А у него
глаза горят полымем, блещут искрами.
Впившись
глазами в отверстие плахи, стоит возле них по-праздничному разодетая, венком из цветов увенчанная, перворожденная
своей матерью, девочка-подросток с сухой лучиной в высоко поднятой руке [Непременное условие при добываньи «живого огня», чтоб его приняла перворожденная, непорочная девица.
Усильно сдерживавшая во время чтения рыданья
свои, молодая женщина подошла к стоявшему рядом с Васильем Борисычем купцу и, отирая наплаканные
глаза, тихим и нежным голосом молвила...
Чистая, нежная, не поражала она с первого взгляда красотой
своей неописанной, но когда Василий Борисыч всмотрелся в ее высокое, белоснежное чело, в ее продолговатое молочного цвета лицо, светло-русые волосы, жемчужные зубы и чудным светом сиявшие синие
глаза, — ровно подстреленный голубь затрепетало слабое его сердечко.
В те дни восходящее солнце то покажется из-за края небесного, то опять за ним спрячется, то вздынет кверху, то книзу опустится, то заблещет цветами алыми, белыми, лазоревыми, то воссияет во всей славе
своей так, что никакому
глазу глядеть на него невозможно.
— Сама бы волей
своей замуж я не пошла, как и Варя, — так зачала Дуняша, и
глаза у ней загорелись, брызнув огнем искрометным.
— Сама тех же мыслей держусь, — молвила Дуня. — Что красота! С лица ведь не воду пить. Богатства, слава Богу, и
своего за
глаза будет; да и что богатство? Сама не видела, а люди говорят, что через золото слезы текут… Но как человека-то узнать — добрый ли он, любит ли правду? Женихи-то ведь, слышь, лукавы живут — тихим, кротким, рассудливым всякий покажется, а после венца станет иным. Вот что мне боязно…
— А ты лучше женись, да остепенись, дело-то будет вернее, — сказала на то Таисея. — Всякому человеку
свой предел. А на иноческое дело ты не сгодился. Глянь-ко в зеркальце-то, посмотри-ка на
свое обличье. Щеки-то удалью пышут, глаза-то горят — не кафтырь с камилавкой, девичья краса у тебя на уме.
Проводив Патапа Максимыча и кума Ивана Григорьича, Фленушка с Парашей ушли в
свою горницу. Василий Борисыч с
глазу на
глаз с Манефой остался. Стал он подъезжать к ней с речами угодливыми, стараясь смягчить утреннюю размолвку.
Затуманилось в
глазах, тоской заныло гордое сердце кичливого тысячника, когда вспало ему на ум, что будто на поклон он идет к
своему токарю…
— Наше вам наиглубочайшее! — закатывая под лоб
глаза, нескладно повертываясь и протягивая руку Патапу Максимычу, с ужимкой сказал Алексей. — Оченно ради, почтеннейший господин Чапурин, что удостоили нас
своей визитой!
В каждом слове, в каждом движенье Алексея и виделось и слышалось непомерное чванство
своим скороспелым богатством. Заносчивость и тщательно скрываемый прежде задорный и свирепый нрав поромовского токаря теперь весь вышел наружу.
Глазам и ушам не верил Чапурин, оскорбленная гордость клокотала в его сердце… Так бы вот и раскроил его!.. Но нельзя — вексель!.. И сдержал себя Патап Максимыч, слова противного не молвил он Алексею.
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными
глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с
своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Под ним (как начинает капать // Весенний дождь на злак полей) // Пастух, плетя
свой пестрый лапоть, // Поет про волжских рыбарей; // И горожанка молодая, // В деревне лето провождая, // Когда стремглав верхом она // Несется по полям одна, // Коня пред ним остановляет, // Ремянный повод натянув, // И, флер от шляпы отвернув, //
Глазами беглыми читает // Простую надпись — и слеза // Туманит нежные
глаза.
Поклонник славы и свободы, // В волненье бурных дум
своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга не читала их. // Случалось ли поэтам слезным // Читать в
глаза своим любезным //
Свои творенья? Говорят, // Что в мире выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты
свои // Предмету песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть, может быть, она // Совсем иным развлечена.
«Теперь сходитесь». // Хладнокровно, // Еще не целя, два врага // Походкой твердой, тихо, ровно // Четыре перешли шага, // Четыре смертные ступени. //
Свой пистолет тогда Евгений, // Не преставая наступать, // Стал первый тихо подымать. // Вот пять шагов еще ступили, // И Ленский, жмуря левый
глаз, // Стал также целить — но как раз // Онегин выстрелил… Пробили // Часы урочные: поэт // Роняет молча пистолет.
Зато зимы порой холодной // Езда приятна и легка. // Как стих без мысли в песне модной // Дорога зимняя гладка. // Автомедоны наши бойки, // Неутомимы наши тройки, // И версты, теша праздный взор, // В
глазах мелькают как забор. // К несчастью, Ларина тащилась, // Боясь прогонов дорогих, // Не на почтовых, на
своих, // И наша дева насладилась // Дорожной скукою вполне: // Семь суток ехали оне.