Неточные совпадения
Живет заволжанин хоть в труде, да в достатке. Сысстари за Волгой мужики в сапогах, бабы в котах. Лаптей видом не видано, хоть слыхом про них и слыхано. Лесу вдоволь, лыко нипочем, а в редком доме кочедык найдешь. Разве где
такой дедушка есть, что с печки уж лет пяток не слезает,
так он, скуки ради, лапотки иной раз ковыряет, нищей братье подать либо
самому обуться, как станут его в домовину обряжать. Таков обычай: летом в сапогах, зимой в валенках, на тот свет в лапотках…
Один из
самых крупных тысячников жил за Волгой в деревне Осиповке. Звали его Патапом Максимычем, прозывали Чапуриным. И отец
так звался и дедушка. За Волгой и у крестьян родовые прозванья ведутся, и даже свои родословные есть, хотя ни в шестых, ни в других книгах они и не писаны. Край старорусский, кондовый, коренной, там родословные прозвища встарь бывали и теперь в обиходе.
— Полно, батько, постыдись, — вступилась Аксинья Захаровна. — Про Фленушку ничего худого не слышно. Да и стала бы разве матушка Манефа с недоброй славой ее в
такой любви, в
таком приближенье держать? Мало ль чего не мелют пустые языки! Всех речей не переслушаешь; а тебе, старому человеку, девицу обижать грех: у
самого дочери растут.
— Ничего
такого статься не может, Аксинья Захаровна, — успокаивал ее Пантелей. — Никакого вреда не будет.
Сама посуди: кто накроет?.. Исправник аль становой?.. Свои люди. Невыгодно им, матушка, трогать Патапа Максимыча.
— Ступай, Пантелеюшка, поставь двоих, а не то и троих, голубчик, вернее будет, — говорила Аксинья Захаровна. — А наш-от хозяин больно уж бесстрашен. Смеется над Сушилой да над сарафаном с холодником. А долго ль до греха?
Сам посуди. Захочет Сушила, проймет не мытьем,
так катаньем!
Самому, слышь, управиться сила не берет,
так он токарей приискивает.
— Беспременно за Никитишной надо подводу гнать, — говорил он. — Надо, чтоб кума
такой стол состряпала, какие только у
самых на́больших генералов бывают.
На другой день после того у Чапуриных баню топили. Хоть дело было и не в субботу, но как же приехавших из Комарова гостей в баньке не попарить? Не по-русски будет, не по старому завету. Да и
сам Патап Максимыч
такой охотник был попариться, что ему хоть каждый день баню топи.
— Да про кого ты говоришь? Мне невдомек, — сказал Алексей, а у
самого сердце
так и забилось. Догадался.
— Куда ж ему в зятья к мужику идти, — сказал Матвей, — у него, братец ты мой, заводы какие в Самаре, дома, я
сам видел; был ведь я в тех местах в позапрошлом году. Пароходов своих четыре ли, пять ли. Не пойдет
такой зять к тестю в дом. Своим хозяйством, поди, заживут. Что за находка ему с молодой женой, да еще с
такой раскрасавицей, в наших лесах да в болотах жить!
— Да ты белены объелся али спьяну мелешь,
сам не знаешь что? — сказала Фленушка. — Да как ты только подумать мог, что я тебя обманываю?.. Ах ты, бесстыжая твоя рожа!.. За него хлопочут, а от него вот благодарность какая!..
Так ты думаешь, что и Настя облыжные речи говорила… А?..
—
Так и отцу говори, — молвила Фленушка, одобрительно покачивая головою. — Этими
самыми словами и говори, да опричь того, «уходом» пугни его. Больно ведь не любят эти тысячники, как им дочери
такие слова выговаривают… Спесивы, горды они… Только ты не кипятись, тихим словом говори. Но смело и строго… Как раз проймешь, струсит… Увидишь.
— Верю, тятя, — молвила Настя. — Только вот что скажи ты мне: где ж у него был разум, как он сватал меня? Не видавши ни разу, — ведь не знает же он, какова я из себя, пригожа али нет, — не слыхавши речей моих, — не знает, разумна я али дура какая-нибудь. Знает одно, что у богатого отца молодые дочери есть, ну и давай свататься.
Сам, тятя, посуди, можно ли мне от
такого мужа счастья ждать?
— Говорил, что в
таких делах говорится, — отвечала Фленушка. — Что ему без тебя весь свет постыл, что иссушила ты его, что с горя да тоски деваться не знает куда и что очень боится он самарского жениха. Как я ни уверяла, что опричь его ни за кого не пойдешь, — не верит. Тебе бы
самой сказать ему.
Да вот перед
самым Рождеством, надо же быть
такому греху, бодрый еще и здоровый, захирел ни с того ни с сего да, поболев недели три, Богу душу и отдал.
— Только
сам ты, Алексеюшка, понимать должон, — сказал Патап Максимыч, — что к
такой должности на одно лето приставить тебя мне не с руки. В годы-то отец отпустит ли тебя?
— Плату положил бы я хорошую, ничем бы ты от меня обижен не остался, — продолжал Патап Максимыч. — Дома ли у отца стал токарничать, в людях ли, столько тебе не получить, сколько я положу. Я бы тебе все заведенье сдал: и токарни, и красильни, и запасы все, и товар, — а как на Низ случится
самому сплыть аль куда в другое место, я б и дом на тебя с Пантелеем покидал. Как при покойнике Савельиче было,
так бы и при тебе. Ты с отцом-то толком поговори.
Сердце у ней
так и замерло,
сама себя не помнит, наяву она, аль во сне ей грезится.
Но выручила барина Никитишна,
такой обед ему состряпала, что
сам Рахманов, отведав того обеда, облизал бы пальчики.
— Чтой-то, батька, какой ноне спесивый стал, — возразила Никитишна. — Заночевал бы, завтра пообедал бы. Чуть брожу, а для гостя дорогого знатный бы обедец состряпала. Наши ключовски ребята лось выследили, сегодня загоняли и привезли. Я бы взяла у них лосиного мясца, да
такое б тебе кушанье состряпала, хоть царю
самому на стол. Редко ноне лосей-то стали загонять. Переводятся что-то.
—
Так…
Так будет, — сказала Никитишна. — Другой год я в Ключове-то жила, как Аксиньюшка ее родила. А прошлым летом двадцать лет сполнилось, как я домом хозяйствую… Да…
Сама я тоже подумывала, куманек, что пора бы ее к месту. Не хлеб-соль родительскую ей отрабатывать, а в девках засиживаться ой-ой нескладное дело. Есть ли женишок-от на примете, а то не поискать ли?
Так уж ты порадей,
такой стол уряди, как у
самых первых генералов бывает.
Уж как, кажется, ни колотил Никифор жены своей, уж как, кажется, ни постыла она ему была за то, что
сама навязалась на шею и обманом повенчалась с ним, а жалко стало ему Мавры, полюбилась тут она ему с чего-то. Проклятого разлучника, скоробогатовского целовальника,
так бы и прошиб до смерти…
Коровы да овцы в лесах уж
так приучены, что целый день по лесу бродят, а к вечеру
сами домой идут.
А коль велено тебе мои мысли спознать,
так скажи им вот что: вздумают силой замуж отдавать, свяжусь с
самым лядащим из тятиных работников…
— Покуда в уме, — ответила Настя. — А пойдут супротив воли моей, решусь ума и
таких делов настряпаю, что только ахнут… Не то что «уходом» венчаться сегу, к
самому паскудному работнику ночевать уйду… Вот что!
Как достигла Аграфена Петровна
такого влияния на всех ею знаемых,
сама не знала и другие не ведали.
— Слушай, Аксинья, — говорил хозяйке своей Патап Максимыч, — с
самой той поры, как взяли мы Груню в дочери, Господь, видимо, благословляет нас. Сиротка к нам в дом счастье принесла, и я
так в мыслях держу: что ни подал нам Бог, — за нее, за голубку, все подал. Смотри ж у меня, — не ровен час, все под Богом ходим, — коли вдруг пошлет мне Господь смертный час, и не успею я насчет Груни распоряженья сделать, ты без меня ее не обидь.
— Что ты?.. Христос с тобой! Опомнись, куманек!.. — вступилась Аксинья Захаровна. — Можно ль
так отцу про детей говорить?.. Молись Богу да Пресвятой Богородице, не оставят…
Сам знаешь: за сиротой
сам Бог с калитой.
— Помнишь, что у Златоуста про
такие слезы сказано? — внушительно продолжал Патап Максимыч. — Слезы те паче поста и молитвы, и
сам Спас пречистыми устами своими рек: «Никто же больше тоя любви имать, аще кто душу свою положит за други своя…» Добрая ты у меня, Груня!.. Господь тебя не оставит.
— Не в кабаке, чай, будет, не перед стойкой, — отвечал Патап Максимыч. — Напиться не дам. А то, право, не ладно, как Снежковы после проведают, что в
самое то время, как они у нас пировали, родной дядя на запоре в подклете, ровно какой арестант, сидел.
Так ли, кум, говорю? — прибавил Чапурин, обращаясь к Ивану Григорьичу.
— И что ж, в
самом деле, это будет, мамынька! — молвила Аграфена Петровна. — Пойдет тут у вас пированье, работникам да страннему народу столы завтра будут, а он, сердечный, один, как оглашенный какой, взаперти. Коль ему места здесь нет,
так уж в
самом деле его запереть надо. Нельзя же ему с работным народом за столами сидеть, слава пойдет нехорошая. Сами-то, скажут, в хоромах пируют, а брата родного со странним народом сажают. Неладно, мамынька, право, неладно.
Так однажды, увидавши издали речку, побежали мы к ней водицы напиться; бежим, а из камышей как прыгнет на нас зверь дикий,
сам полосатый и ровно кошка, а величиной с медведя; двух странников растерзал во едино мгновенье ока…
Отвечал на
такие речи старец, меня утешая, а
сам от очию слезы испуская: «Не скорби, брате, — говорил он, — не скорби и душевного уныния бегай: аще троечастный твой путный подвиг и тщетен остался, но паче возвеселиться должен ты ныне с нашими радостными лики: обрели мы святителей, и теперь у нас полный чин священства.
Это
так, это я
сам видел, как в Сибири проживал.
— Видимо-невидимо! — ответил Стуколов. — Всю Сибирь вдоль и поперек изойди,
такого богатства не сыщешь. Золото
само из земли лезет… Глядите!
— Так-с, — ответил Данило Тихоныч. — Истину изволите говорить, сударыня Аксинья Захаровна… Ну, а уж насчет хоша бы, примером будучи сказать, этого табачного зелья, и деткам не возбраняет, и
сам в чужих людях не брезгует… На этом уж извините…
По-французскому
так и режут, как есть
самые настоящие барышни.
Ни слова не молвил Патап Максимыч. «Что ж это за срам
такой? — рассуждает он
сам с собою. — Как же это жену-то свою голую напоказ чужим людям возить?.. Неладно, неладно!..»
Не гнушался и табашниками, и хоть сроду
сам не куривал, а всегда говаривал, что табак зелье не проклятое, а
такая же Божья трава, как и другие; в иноземной одежде, даже в бритье бороды ереси не видал, говоря, что Бог не на одежу смотрит, а на душу.
Так, дрянь, голытьба решетная… у
самого за душой отродясь железного гроша не бывало, и туда же свататься лезет…
— Не доходна до Бога молитва за
такую! — сурово ответила ей Платонида. — Теперь в аду бесы пляшут, радуются… Видала на иконе Страшного суда, какое мученье за твой грех уготовано?.. Видала?.. Слушай: «Не еже зде мучитися люто, но о́на вечна мука страшна есть и
самим бесом трепетна…» Готовят тебе крюки каленые!..
— Оно, конечно, воля Божия первей всего, — сказал старый Снежков, — однако ж все-таки нам теперь бы желательно ваше слово услышать, по тому
самому, Патап Максимыч, что ваша Настасья Патаповна оченно мне по нраву пришлась — одно слово, распрекрасная девица, каких на свете мало живет, и паренек мой тоже говорит, что ему невесты лучше не надо.
—
Так и в
самом деле в наших местах
такая благодать водится? — спрашивал Патап Максимыч паломника.
— Что ж, по-твоему, на Никифора, что ли, дом-от покинуть? — рявкнул Патап Максимыч. —
Так он в неделю весь его пропьет да и тебя
самое в кабаке заложит.
У Патапа Максимыча в
самом деле новые мысли в голове забродили. Когда он ходил взад и вперед по горницам, гадая про будущие миллионы, приходило ему и то в голову, как дочерей устроить. «Не Снежковым чета женихи найдутся, — тогда думал он, — а все ж не выдам Настасью за
такого шута, как Михайло Данилыч… Надо мне людей богобоязненных, благочестивых, не скоморохов, что теперь по купечеству пошли. Тогда можно и небогатого в зятья принять, богатства на всех хватит».
— Како езжать? — отозвался Патап Максимыч. — Кого сюда леший понесет? Ведь это
сам ты видишь, что
такое: выехали — еще не брезжилось, а гляди-ка, уж смеркаться зачинает. Где мы, куда заехали,
сам леший не разберет… Беда, просто беда… Ах, чтобы всех вас прорвало! — ругался Патап Максимыч. — И понесло же меня с тобой: тут прежде смерти живот положишь!
— Бог милостив, — промолвил паломник. — И не из
таких напастей Господь людей выносит… Не суетись, Патап Максимыч, — надо дело ладом делать.
Сам я глядел на дорогу: тропа одна, поворотов, как мы от паленой с верхушки сосны отъехали, в
самом деле ни единого не было. Может, на эту зиму лесники ину тропу пробили, не прошлогоднюю. Это и в сибирских тайгах зачастую бывает… Не бойся — со мной матка есть, она на путь выведет. Не бойся, говорю я тебе.
Глядь, ан середи чарусы и в
самом деле келейка стоит, да
такая хорошая, новенькая, уютная,
так вот и манит путника зайти в нее хоть на часочек…
— А в
самом деле, Захарушка, пора бы тебе закон свершить, — вступился в разговор дядя Онуфрий. — Что
так без пути-то болтаешься?.. За тебя, за
такого молодца, всяку бы девку с радостью выдали.