Неточные совпадения
— Работники-то ноне подшиблись, — заметил Иван Григорьич. — Лежебоки стали. Им бы все как-нибудь деньги за даровщину получить, только у них и на уме… Вот хоть у меня
по валеному делу — бьюсь с ними, куманек, бьюся — в ус
себе не дуют. Вольный стал народ,
самый вольный! Обленился, прежнего раденья совсем не видать.
Струя золотого песку, пущенная паломником, ошеломила гостей Патапа Максимыча. При Снежковых разговор не клеился. Даниле Тихонычу показалось странным, что ему отвечают нехотя и невпопад и что
сам хозяин был как бы не
по себе.
Не сказала Матрена Максимовна про любовь свою отцу с матерью, не ронила словечка ни родной сестре, ни подруженькам: все затаила в
самой себе и по-прежнему выступала гордой, спесивою.
По мере того как женские общежития умножались и год от году пополнялись, ряды скитников редели, обители их пустели и, если не переходили в руки женщин, разрушались
сами собою, безо всякого вмешательства гражданской или духовной власти.
Посмотрите на наши обычаи, узнаете наше житье-бытье и, коли понравится, ставьте к зиме келью
себе, местечко отведу хорошее, возле
самой часовни, и садик разведете и все, что вам
по мысли придется.
Теперь хозяин ровно другой стал: ходит один, про что-то
сам с
собой бормочет, зачнет
по пальцам считать, ходит, ходит, да вдруг и станет на месте как вкопанный, постоит маленько, опять зашагает…
Согнать со двора хотела его Аксинья Захаровна, нейдет: «Меня-де
сам Патап Максимыч к
себе жить пустил, я-де ему в Узенях нужен, а ты мне не указчица…» И денег уж Аксинья Захаровна давала ему, уйди только из деревни вон, но и тем не могла избавиться от собинки: пропьянствует на стороне дня три, четыре да
по милым родным и стоскуется — опять к сестре на двор…
У Алексея свои думы. Золотой песок не сходит с ума. «Денег, денег, казны золотой! — думает он про
себя. — Богатому везде ширь да гладь, чего захочет, все перед ним
само выкладáется. Ино дело бедному… Ему только на ум какое дело вспадет, и то страшно покажется, а богатый тешь свое хотенье — золотым молотом он и железны ворота прокует. Тугая мошна не говорит, а чудеса творит — крякни да денежкой брякни, все тебе поклонится, все по-твоему сделается».
Ходит Ярилушка
по темны́м лесам, бродит Хмелинушка
по селам-деревня́м.
Сам собою Яр-Хмель похваляется: «Нет меня, Ярилушки, краше, нет меня, Хмеля, веселее — без меня, веселого, песен не играют, без меня, молодого, свадеб не бывает…»
«Уж спасибо ж тебе, Алексеюшка! — думает
сам про
себя Трифон Лохматый, любуясь всходами на надельной полосе своей. — Разумом и досужеством сумел ты полюбиться богатому тысячнику и
по скорости поставил на ноги хозяйство наше разоренное… Благослови тебя Господи благостным благословением!.. Дай тебе Господи от сынов своих вдвое видеть утешения супротив того, сколь ты утешил меня на старости лет!»
Сама губернаторша, как дошли до нее слухи «о дивном оркестрионе», возгорела желанием насладиться его звуками и
по этому случаю пригласила к
себе на вечер чуть не полгорода.
— Не то чтобы
по какому неудовольствию али противности отошел я, Сергей Андреич, а единственно, можно сказать,
по той причине, что
самому Патапу Максимычу так вздумалось. «Ты, говорит, человек молодой, нечего, говорит, тебе киснуть в наших лесах, выплывай, говорит, на большую воду, ищи
себе место лучше… А я, говорит, тебя ни в чем не оставлю. Если, говорит, торговлю какую вздумаешь завести, пиши — я, говорит, тебе всякое вспоможение капиталом, значит, сделаю…»
— Смотри, чтоб не вышло по-моему, — усмехнувшись, продолжал Сергей Андреич. — Не то как же это рассудить?
Сам в человеке души не чает, дорожит им, хлопочет ровно о сыне, а от
себя на сторону пускает… Вот, дескать, я его на годок из дому-то спущу, сплетен бы каких насчет девки не вышло, а там и оженю… право, не так ли?.. Да ты
сам просился от него?
Радуются девки грибкам-первачкáм, промеж
себя уговор держат, как бы целой деревней
по грибы идти, как бы нажарить их в темном перелеске,
самим досыта наесться и парней накормить, коли придут на грибовные девичьи гулянки.
— Нет, не трактир, — улыбаясь, сказал ему маклер. — Это такое место, куда
по вечерам сбираются купцы меж
собой побеседовать и повеселиться.
Самые первостатейные там бывают и господа тоже. В карты играют… Умеете ли в карты-то?
— Полно-ка, матушка, не круши
себя, — сквозь слезы отвечала ей Фленушка. — Все Господь устроит
по святой воле своей.
Сама ж ты учила меня во всем полагаться на святую волю его… Не томись же, матушка, не печаль
себя. Господь милостив. Он все устроит…
Искусно после того поворотил Василий Борисыч рассуждения матерей на то, еретики ли беспоповцы, или токмо в душепагубном мудровании пребывают… Пошел спор
по всей келарне. Забыли про Антония, забыли и про московское послание. Больше часа проспорили, во всех книгах справлялись, книг с десяток еще из кладовой притащили, но никак не могли решить, еретики ли нет беспоповцы. А Василий Борисыч сидит
себе да помалкивает и чуть-чуть ухмыляется,
сам про
себя думая: «Вот какую косточку бросил я им».
— От
самых достоверных людей наша казначея, матушка Таифа, узнала, что у нас такая же выгонка будет, как на Иргизе была, — продолжала Манефа. — Кои приписаны к скитам
по ревизии, те останутся, а кои не приписаны, тех
по своим местам разошлют, а из тех мест им
по самую кончину не будет ни выходу, ни выезду. А кельи и что есть в них какого имущества позволят нам с
собой перевезть… А часовни и моленные нарушат…
— Видя налегающую силу злого нечестия, — продолжала древняя старица, —
по многим местам христиане огню
себя предавали, из пламени со ангелы в небеса к
самому Христу восходили…
— Не была б я самовольная, жила бы покорливо, почитала бы мужа, как крест на голове, и все
по хозяйству справляла б, как следует… А попался б на горе-несчастье непутный какой и заел бы век мой, зла ему не помыслила б, слова супротивного ему не молвила бы… А не стало бы силы терпеть,
сама б на
себя руки я наложила.
А была б у нас сказка теперь, а не дело, — продолжала Фленушка взволнованным голосом и отчеканивая каждое слово, — был бы мой молодец в
самом деле Иваном-царевичем, что на сивке, на бурке, на вещей каурке, в шапке-невидимке подъехал к нам под окно, я бы сказала ему, всю бы правду свою ему выпела: «Ты не жди, Иван-царевич, от меня доброй доли, поезжай, Иван-царевич,
по белому свету, поищи
себе, царевич, жены
по мысли, а я для тебя не сгодилась, не такая я уродилась.
Покамест Чапурин с женой перебранивался, Василий Борисыч молча глядел на Парашу… «Голубушка Дуня, как сон, улетела, — думал он
сам про
себя. — Не удалось и подступиться к ней… И Груня уехала — разорят Оленево, прости-прощай блинки горяченькие!.. И Устинью в Казань
по воде унесло… Одна Прасковья… Аль уж остаться денька на четыре?.. Аль уж проститься с ней хорошенько?.. Она же сегодня пригожая!.. Что ж?.. Что раз, что десять, один ответ».
«Кто бы такой? — думал
сам про
себя рыболов. — Приказный из городу, так ехал бы с ямщиком, да у него и борода была бы не бритая, господ
по здешним местам не водится, — разве попович невесту смотреть к батюшке едет?.. Так где ему взять таких лошадей?»
—
Сами вы муж,
сами семьи голова, Патап Максимыч, — улыбнувшись, промолвила Марья Гавриловна. —
По себе посудите — стать ли замужней женщине в такие дела помимо мужа входить?.. У меня все ему сдано… Посидите маленько, не поскучайте со мной, он скоро воротится. Пароход сегодня в Верху отправляет — хлопоты.
— Что правда, то правда, — молвил Патап Максимыч. — Счастья Бог ей не пошлет… И теперь муженек-от чуть не половину именья на
себя переписал, остальным распоряжается, не спросясь ее… Горька была доля Марьи Гавриловны за первым мужем, от нового, пожалуй, хуже достанется. Тот
по крайности богатство ей дал, а этот, году не пройдет, оберет ее до ниточки… И ништо!.. Вздоров не делай!..
Сама виновата!..
Сама себя раба бьет, коль не чисто жнет. А из него вышел
самый негодящий человек.
Неточные совпадения
Когда дорога понеслась узким оврагом в чащу огромного заглохнувшего леса и он увидел вверху, внизу, над
собой и под
собой трехсотлетние дубы, трем человекам в обхват, вперемежку с пихтой, вязом и осокором, перераставшим вершину тополя, и когда на вопрос: «Чей лес?» — ему сказали: «Тентетникова»; когда, выбравшись из леса, понеслась дорога лугами, мимо осиновых рощ, молодых и старых ив и лоз, в виду тянувшихся вдали возвышений, и перелетела мостами в разных местах одну и ту же реку, оставляя ее то вправо, то влево от
себя, и когда на вопрос: «Чьи луга и поемные места?» — отвечали ему: «Тентетникова»; когда поднялась потом дорога на гору и пошла
по ровной возвышенности с одной стороны мимо неснятых хлебов: пшеницы, ржи и ячменя, с другой же стороны мимо всех прежде проеханных им мест, которые все вдруг показались в картинном отдалении, и когда, постепенно темнея, входила и вошла потом дорога под тень широких развилистых дерев, разместившихся врассыпку
по зеленому ковру до
самой деревни, и замелькали кирченые избы мужиков и крытые красными крышами господские строения; когда пылко забившееся сердце и без вопроса знало, куды приехало, — ощущенья, непрестанно накоплявшиеся, исторгнулись наконец почти такими словами: «Ну, не дурак ли я был доселе?
С такой неровностью в характере, с такими крупными, яркими противуположностями, он должен был неминуемо встретить
по службе кучу неприятностей, вследствие которых и вышел в отставку, обвиняя во всем какую-то враждебную партию и не имея великодушия обвинить в чем-либо
себя самого.
Вот ты у меня постоишь на коленях! ты у меня поголодаешь!» И бедный мальчишка,
сам не зная за что, натирал
себе колени и голодал
по суткам.
— Да как сказать — куда? Еду я покуда не столько
по своей надобности, сколько
по надобности другого. Генерал Бетрищев, близкий приятель и, можно сказать, благотворитель, просил навестить родственников… Конечно, родственники родственниками, но отчасти, так сказать, и для
самого себя; ибо видеть свет, коловращенье людей — кто что ни говори, есть как бы живая книга, вторая наука.
— Да вот, ваше превосходительство, как!.. — Тут Чичиков осмотрелся и, увидя, что камердинер с лоханкою вышел, начал так: — Есть у меня дядя, дряхлый старик. У него триста душ и, кроме меня, наследников никого.
Сам управлять именьем,
по дряхлости, не может, а мне не передает тоже. И какой странный приводит резон: «Я, говорит, племянника не знаю; может быть, он мот. Пусть он докажет мне, что он надежный человек, пусть приобретет прежде
сам собой триста душ, тогда я ему отдам и свои триста душ».