Неточные совпадения
— В работники хочешь? — сказал он Алексею. — Что же? Милости
просим. Про
тебя слава идет добрая, да и сам я знаю работу твою: знаю, что руки у
тебя золото… Да что ж это, парень? Неужели у вас до того дошло, что отец
тебя в чужи люди посылает? Ведь
ты говоришь, отец прислал. Не своей волей
ты рядиться пришел?
— Я к
тебе ровно к старице в келью, с молитвой, — смеясь, сказала Фленушка. — Творить ли метания перед честною инокиней,
просить ли прощенья и благословенья?
— Уж
ты зачнешь хныкать! — сказала Фленушка. — Ну, ступай прощенья
просить, «прости, мол, тятенька, Христа ради, ни впредь, ни после не буду и сейчас с самарским женихом под венец пойду…» Не дури, Настасья Патаповна… Благо отсрочку дал.
— После баньки-то выкушать надо, — молвил игумен, наливая рюмку сорокатравчатой, — да и за стол милости
просим. Не взыщи только, любезненькой
ты мой, Патап Максимыч.
— Не туда, крестный, гнешь… — молвил Колышкин. — Не кипятись, слушай, что скажу. Сдается мне, на плутов
ты попал… Денег
просили?
— А в дело
тебя звали? На золото денег
просили? — приставал Колышкин.
— Теперь мне все как на ладо́нке, — сказал Колышкин. — Подумай, Патап Максимыч, статочно ли дело, баклушнику бобра заместо свиньи продать?.. Фунт золота за сорок целковых!.. Сам посуди!.. Заманить
тебя хотят — вот что!.. Много ль
просили? Сказывай, не таи…
— Ну, гость дорогой, не пора ль и на покой? — поднимаясь с места, молвила Манефа. — Выкушай посошок… Милости
прошу… А там в задней келье ужинать
тебе подадут.
— Губить
тебя?.. Не бойся… А знаешь ли, криводушный
ты человек, почему
тебе зла от меня не будет? — сказал Патап Максимыч, сев на кровать. — Знаешь ли
ты это?.. Она, моя голубушка, на исходе души за
тебя просила… Да… Не снесла ее душенька позору… Увидала, что от людей его не сокроешь — в могилу пошла… А кто виноват?.. Кто ее погубил?.. А она-то, голубушка, лежа на смертном одре, Христом Богом молила — волосом не трогать
тебя.
— Не больно далече отсюда, — сказал Сергей Андреич. — У меня на пароходах. Возьму
тебя, Алексей Трифоныч, со всяким моим удовольствием, если только Патап Максимыч отпишет, что расстался с
тобой добрым порядком. А без его решенья принять
тебя на службу мне нельзя… Сам знаешь, он ведь мне заместо отца… Вот и
попрошу я по этому делу его родительского благословенья, навеки нерушимого, — добродушно подсмеялся Колышкин.
Христом Богом
прошу — полюби Алексеюшку и всячески жалуй его — поверь Богу, он
тебе заслужит.
— Напрасно так рассуждаешь, — возразил Патап Максимыч. — Добра
тебе желаючи,
прошу и советую: развяжись
ты с этими делами, наплюй на своих архиереев да на наших келейниц… Ну их к шуту!.. На такие дела без
тебя много найдется… Повел бы торги — и себе добро и другим польза.
— Получай деньги, Васильюшка, — сказал ему. — Брось, голубчик, своих чернохвостых келейниц да посконных архиереев, наплюй им в рожи-то!.. Васильюшка, любезный
ты мой, удружи!.. Богом
тебя прошу, сделай по-моему!.. Утешь старика!.. Возлюбил я
тебя…
— Съездить бы
тебе, Патапушка, к губернатору,
попросить бы от него милостей… — молвила брату Манефа.
Потому и советую
тебе и Богом
тебя прошу: не прельщайся
ты его словами, не ломай совести — пребудь верен делу,
тебе данному, не променяй церкви Божией на Патапа…
— Свою артель набери, подлец
ты этакой, да у ней и
проси… Эк, навыкли вы, шатуны, в чужие дела нос-от свой рваный совать!.. Гляди-кась!..
— Э! Марко Данилыч! С Божьей помощью во всем успеете: и с делами управитесь, и с нами попразднуете, — продолжала упрашивать мать Аркадия. — Мы, убогие, молиться будем, даровал бы Господь вашим делам поспешение… Не откажите, сударь, пожалуйте…
Проси тятеньку-то, Дунюшка, погостила бы
ты у нас маленечко, с подругами повидалась бы.
— Ну, матушка Ираида, — садясь на лавку, сказала она своей казначее, — послушай-ка меня, надо нам с
тобой посоветовать. Вечор некогда было и сегодня тож. Гости-то наши письма ко мне привезли: Тимофей Гордеич Самоквасов читалку
просит прислать, старичок-от у них преставился, дедушка-то… Слыхала, чай, что в подвале-то жил, в затворе спасался.
— Матушке Манефе велено деньги отдать, а у
тебя читалку
просить, — сказал Петр Степаныч.
— Спокойся, — сказала Манефа, — спокойся теперь. Завтрашнего дня ответ
тебе дам… Часы [Утренняя служба, вместо обедни.] отправишь, ко мне забреди. А послезавтра праздник у нас и собранье — милости
просим попраздновать: со всеми матерями приходи и белицы чтоб все приходили… А на завтра вышли ко мне, матушка, трудниц своих с пяток — в келарне бы полы подмыли да кой-где по кельям у стариц… Свои-то в разгоне по случаю праздника, все за работами… Так уж
ты мне пособи.
— Нет… келейничать и клиросом править Марью успех не возьмет, — сказала Манефа. —
Попрошу Виринеюшку, отдала бы мне в келейницы свою Евдокею.
Ты в ключах будешь, а она в келье прибирать да за мной ходить.
— Ровно не знает, про что говорю! — с досадой промолвил Самоквасов. — Третий год
прошу и молю я
тебя: выходи за меня… Ну, прежде, конечно, дедушка жив, из дядиных рук я смотрел… Теперь шабаш, сам себе голова, сам себе вольный казак!.. Что захочу, то и делаю!..
— Для
тебя же
прошу, для твоей же пользы, — продолжала Манефа. — Исполнишь мое желание, до́веку проживешь в довольстве и почете, не послушаешь — горька будет участь твоя.
Ты уж не махонькая, разум есть в голове: обсуди, обдумай все хорошенько… Ну скажи по чистой совести, отчего не хочешь
ты меня послушаться, отчего не хочешь принять иночество?
Об одном только каждый раз
просил Сушилу Патап Максимыч: «Не ходи
ты, батюшка, ко мне на дом, не смущай
ты мою старуху.
— Садиться милости
просим, почтеннейший господин Чапурин, — говорил Алексей, указывая на диван Патапу Максимычу. — А
ты, Марья Гавриловна, угощенья поставь: чаю, кофею, «чиколату». Чтобы все живой рукой было! Закуску вели сготовить, разных водок поставь, ликеров, рому, коньяку, иностранных вин, которы получше. Почтенного гостя надо в аккурат угостить, потому что сами его хлеб-соль едали.
Неточные совпадения
И вот ввели в семью чужую… // Да
ты не слушаешь меня…» — // «Ах, няня, няня, я тоскую, // Мне тошно, милая моя: // Я плакать, я рыдать готова!..» — // «Дитя мое,
ты нездорова; // Господь помилуй и спаси! // Чего
ты хочешь,
попроси… // Дай окроплю святой водою, //
Ты вся горишь…» — «Я не больна: // Я… знаешь, няня… влюблена». // «Дитя мое, Господь с
тобою!» — // И няня девушку с мольбой // Крестила дряхлою рукой.
На это Плюшкин что-то пробормотал сквозь губы, ибо зубов не было, что именно, неизвестно, но, вероятно, смысл был таков: «А побрал бы
тебя черт с твоим почтением!» Но так как гостеприимство у нас в таком ходу, что и скряга не в силах преступить его законов, то он прибавил тут же несколько внятнее: «
Прошу покорнейше садиться!»
— Ну что ж делать? позабыл, — сказал Платонов. — Мы заехали к Константину Федоровичу… Он
тебе кланяется, сестра также. Рекомендую
тебе Павла Ивановича Чичикова. Павел Иванович, — брат Василий.
Прошу полюбить его так же, как и меня.
— Вот что, Дуня, — начал он серьезно и сухо, — я, конечно,
прошу у
тебя за вчерашнее прощения, но я долгом считаю опять
тебе напомнить, что от главного моего я не отступаюсь. Или я, или Лужин. Пусть я подлец, а
ты не должна. Один кто-нибудь. Если же
ты выйдешь за Лужина, я тотчас же перестаю
тебя сестрой считать.
— Значит, от убытка бог избавил: на прошлой неделе ужасно
просил меня, чтобы как-нибудь
тебе, Порфирий, отрекомендоваться, а вы и без меня снюхались… Где у
тебя табак?