Неточные совпадения
Беглянка после мировой почасту гостит в обители,
живет там, как в родной семье, получает от матерей вспоможение, дочерей отдает к ним же на воспитание, а если овдовеет, воротится на старое пепелище, в старицы пострижется и станет
век свой доживать в обители.
Патап Максимыч в губернский город собрался. Это было не очень далеко от Осиповки: верст шестьдесят. С дороги своротил он в сторону, в деревню Ключово. Там
жила сватья его и крестная мать Насти, Дарья Никитишна, знаменитая по всему краю повариха. Бойкая, проворная, всегда веселая, никогда ничем не возмутимая, доживала она
свой век в хорошеньком, чистеньком домике, на самом краю деревушки.
Родители были честные люди, хоть не тысячники, а
прожили век свой в хорошем достатке.
Люди
живут — хоть бы Ветлугу взять — беднота одна, лес рубят, луб дерут, мочало мочат, смолу гонят — бьются, сердечные,
век свой за тяжелой работой: днем недоедят, ночью недоспят…
Живет христолюбец,
век свой рабочих на пятаки, покупателей на рубли обсчитывает.
Кто изведал в ней все «сокровенные места», где
живут и долго еще будут
жить «люди под скрытием», кинувшие постылую родину «сходцы», доживающие
век свой в незнаемых миру дебрях, вдали от людей, от больших городов и селений?..
— Сызмальства середь скитов
живу, — продолжал Патап Максимыч, — сколько на
своем веку перезнал я этих иноков да инокинь, ни единой путной души не видывал. Нашел было хорошего старца, просто тебе сказать — свят человек, — и тот мошенником оказался. Красноярского игумна, отца Михаила, знавал?
— Над старыми книгами
век свой корпят, — продолжала та, — а не знают, ни что творят, ни что говорят… Верь мне, красавица, нет на сырой земле ни единой былиночки, котора бы на пользу человекам не была создана. Во всякой травке, во всяком цветочке великая милость Господня положена… Исполнена земля дивности его, а любви к человекам у него, света, меры нет… Мы ль не грешим, мы ли злобой да кривдой не
живем?.. А он, милосердный, все терпит, все любовью
своей покрывает…
— Что ж матушка!.. Матушке
своя жизнь, нам другая… Не
век же в кельях
жить, этак не увидишь, как и молодость пройдет… Пропустить ее не долго, а в другой раз молода не будешь…
Пожить хочется, Таня,
пожить!..
— Что ж нейдете пустынничать, коли так леса полюбились вам? — лукаво улыбаясь, молвила Фленушка. — Вон там, подальше отсюдова, в Поломе, старцы отшельники
век свой в лесу
живут, с утра до ночи слушают, как птички распевают. И вам бы к ним, Василий Борисыч.
Ни конца ни краю играм и песням… А в ракитовых кустиках в укромных перелесках тихий шепот, страстный, млеющий лепет, отрывистый смех, робкое моленье, замирающие голоса и звучные поцелуи… Последняя ночь хмелевая!.. В последний раз светлый Ярило простирает
свою серебристую ризу, в последний раз осеняет он игривую молодежь золотыми колосьями и алыми цветами мака: «Кошуйтеся [
Живите в любви и согласии.], детки, в ладу да в миру, а кто полюбит кого, люби дó
веку, не откидывайся!..» Таково прощальное слово Ярилы…
Так уж лучше мне в девках
свой век вековать, лучше в келье до гроба
прожить, чем чужую жизнь заедать и самой на мученье идти…
Барином мог бы Сушило
век свой прожить, да гордость его обуяла, думал о себе, что умней самого архиерея, и от каждого требовал, чтоб десницу его лобызали.
«Увяз, любезный друг, по уши увяз, — думал Обломов, провожая его глазами. — И слеп, и глух, и нем для всего остального в мире. А выйдет в люди, будет со временем ворочать делами и чинов нахватает… У нас это называется тоже карьерой! А как мало тут человека-то нужно: ума его, воли, чувства — зачем это? Роскошь! И
проживет свой век, и не пошевелится в нем многое, многое… А между тем работает с двенадцати до пяти в канцелярии, с восьми до двенадцати дома — несчастный!»
Неточные совпадения
Сколько ни
живу я на
веку, не слышал я, паны-братья, чтобы козак покинул где или продал как-нибудь
своего товарища.
Или вовсе ничего не скажет, а тайком поставит поскорей опять на
свое место и после уверит барина, что это он сам разбил; а иногда оправдывается, как видели в начале рассказа, тем, что и вещь должна же иметь конец, хоть будь она железная, что не
век ей
жить.
А если и действительно //
Свой долг мы ложно поняли // И наше назначение // Не в том, чтоб имя древнее, // Достоинство дворянское // Поддерживать охотою, // Пирами, всякой роскошью // И
жить чужим трудом, // Так надо было ранее // Сказать… Чему учился я? // Что видел я вокруг?.. // Коптил я небо Божие, // Носил ливрею царскую. // Сорил казну народную // И думал
век так
жить… // И вдруг… Владыко праведный!..»
Когда брат Натальи Савишны явился для получения наследства и всего имущества покойной оказалось на двадцать пять рублей ассигнациями, он не хотел верить этому и говорил, что не может быть, чтобы старуха, которая шестьдесят лет
жила в богатом доме, все на руках имела, весь
свой век жила скупо и над всякой тряпкой тряслась, чтобы она ничего не оставила. Но это действительно было так.
И я и миллионы людей, живших
века тому назад и живущих теперь, мужики, нищие духом и мудрецы, думавшие и писавшие об этом,
своим неясным языком говорящие то же, — мы все согласны в этом одном: для чего надо
жить и что хорошо.