Неточные совпадения
Самый первый токарь, которым
весь околоток не нахвалится, пришел наниматься незваный, непрошеный!.. Не раз подумывал Чапурин спосылать в Поромово к старику Лохматому — не отпустит ли он,
при бедовых делах, старшего сына в работу, да
все отдумывал… «Ну, а как не пустит, да еще после насмеется, ведь он, говорят, мужик крутой и заносливый…» Привыкнув жить в славе и почете, боялся Патап Максимыч посмеху от какого ни на есть мужика.
Ну,
при ней, известно дело,
все чинно да пристойно: стихиры запоем, и ни едина девица не улыбнется, а только за дверь матушка, дым коромыслом.
Не бывает
при свадьбе «уходом» ни «горного стола», ни подарков,
все оканчивается двумя обедами родителей одних и других.
При этом, однако ж,
весь обряд чин чином соблюдается: и погоня во
все стороны, и брань с проклятиями
при встрече, и топанье ногами, и битье плетью и ухватом на глазах сбежавшейся деревни:
все как следует.
— Уходом. Ты, Настя, молчи, слез не рони, бела лица не томи:
все живой рукой обделаем. Смотри только, построже с отцом разговаривай, а слез чтоб в заводе
при нем не бывало. Слышишь?
— Плату положил бы я хорошую, ничем бы ты от меня обижен не остался, — продолжал Патап Максимыч. — Дома ли у отца стал токарничать, в людях ли, столько тебе не получить, сколько я положу. Я бы тебе
все заведенье сдал: и токарни, и красильни, и запасы
все, и товар, — а как на Низ случится самому сплыть аль куда в другое место, я б и дом на тебя с Пантелеем покидал. Как
при покойнике Савельиче было, так бы и
при тебе. Ты с отцом-то толком поговори.
Не Царством Небесным было ей жить и
при матери; бивала ее и шибко бивала покойница, особенно как под пьяную руку девочка ей подвернется, да
все не как чужие люди.
Прожив
при том поваре годов шесть либо семь, Никитишна к делу присмотрелась,
всему научилась и стала большою помогой Петрушке.
— Что детки? Малы они, кумушка, еще неразумны, — отвечал Иван Григорьич. — Пропащие они дети без матери… Нестройно, неукладно в дому у меня. Не глядел бы…
Все, кажись, стоит на своем месте, по-прежнему;
все, кажется, порядки идут, как шли
при покойнице, а не то… Пустым пахнет, кумушка.
— Ты знаешь, каково мне, крестнинька. Я тебе сказывала, — шепотом ответила Настя. — Высижу вечер, и завтра
все праздники высижу; а веселой быть не смогу… Не до веселья мне, крестнинька!.. Вот еще знай: тятенька обещал целый год не поминать мне про этого. Если слово забудет да
при мне со Снежковыми на сватовство речь сведет, таких чудес натворю, что, кроме сраму, ничего не будет.
И
всем стало неловко
при мысли об исправнике.
Сидел Стуколов, склонив голову, и, глядя в землю, глубоко вздыхал
при таких ответах. Сознавал, что, воротясь после долгих странствий на родину, стал он в ней чужанином. Не то что людей, домов-то прежних не было; город, откуда родом был, два раза дотла выгорал и два раза вновь обстраивался. Ни родных, ни друзей не нашел на старом пепелище —
всех прибрал Господь. И тут-то спознал Яким Прохорыч
всю правду старого русского присловья: «Не временем годы долги — долги годы отлучкой с родной стороны».
Долго ходил взад и вперед Патап Максимыч. Мерный топот босых ног его раздавался по горнице и в соседней боковушке. Аксинья Захаровна проснулась, осторожно отворила дверь и,
при свете горевшей у икон лампады, увидела ходившего мужа. В красной рубахе,
весь багровый, с распаленными глазами и всклоченными волосами, страшен он ей показался. Хотела спрятаться, но Патап Максимыч заметил жену.
Хорошо обительской матушке-келейнице держать
при себе богатенькую молоденькую родственницу. Как сыр в масле катайся!
Всего вдоволь от благостыни родительской, а в обители почет большой. Матушки-келейницы пользуются всяким случаем, чтобы уговорить молоденькую девушку на безысходное житье в скиту.
И вдруг нечаянно, негаданно явился он… Как огнем охватило Манефу, когда, взглянув на паломника, она признала в нем дорогого когда-то ей человека… Она, закаленная в долгой борьбе со страстями, она, победившая в себе ветхого человека со
всеми влеченьями к миру, чувственности, суете, она, умертвившая в себе сердце и сладкие его обольщения, едва могла сдержать себя
при виде Стуколова, едва не выдала людям давнюю, никому не ведомую тайну.
Не раз и не два такие разговоры велись у Патапа Максимыча с паломником, и
все в подклете,
все в Алексеевой боковуше. Были
при тех переговорах и кум Иван Григорьич, и удельный голова Михайло Васильич. Четыре дня велись у них эти переговоры, наконец решился Патап Максимыч взяться за дело.
На первой неделе Великого поста Патап Максимыч выехал из Осиповки со Стуколовым и с Дюковым. Прощаясь с женой и дочерьми, он сказал, что едет в Красную рамень на крупчатные свои мельницы, а оттуда проедет в Нижний да в Лысково и воротится домой к Середокрестной неделе, а может, и позже. Дом покинул на Алексея, хотя
при том и Пантелею наказал глядеть за
всем строже и пристальней.
—
Все по церкви, — отвечал дядя Онуфрий. — У нас по
всей Лыковщине староверов спокон веку не важивалось. И деды и прадеды —
все при церкви были. Потому люди мы бедные, работные, достатков у нас нет таких, чтобы староверничать. Вон по раменям, и в Черной рамени, и в Красной, и по Волге, там, почитай,
все старой веры держатся… Потому — богачество… А мы что?.. Люди маленькие, худые, бедные… Мы по церкви!
Десяти лет не минуло, и он уж
все заводские песни знал наизусть, так и заливается, бывало, звонким голоском на запольных [Запольными хороводами зовутся те, что бывают вне завода (селения
при заводах зовут заводами же).
Все скитские жители с умиленьем вспоминали, какое
при «боярыне Степановне» в Улангере житие было тихое да стройное, да такое пространное, небоязное, что за раз у нее по двенадцати попов с Иргиза живало и полиция пальцем не смела их тронуть [В Улангерском скиту, Семеновского уезда, лет тридцать тому назад жил раскольничий инок отец Иов, у которого в том же Семеновском уезде, а также в Чухломском, были имения с крепостными крестьянами.
Мать Манефа была
вся в свою предшественницу Екатерину. Обитель
при ней процветала.
Каждая
при входе молилась иконам, каждая прощалась и благословлялась у игуменьи, спрашивая об ее спасении —
все по чину, по уставу…
— Где ж это было?.. В келарне?..
При мужиках?.. — встав с лежанки и выпрямляясь во
весь рост, строгим, твердым голосом спросила Манефа.
— Нет еще, не отделен, — отвечал Евграф Макарыч. — Дал родитель ему расшивы на
весь отчет, а прочее
все при нем.
— Нет в ней смиренья ни на капельку, — продолжала Манефа, — гордыня, одно слово гордыня. Так-то на нее посмотреть — ровно б и скромная и кроткая, особливо
при чужих людях, опять же и сердца доброго, зато коли что не по ней — так строптива, так непокорна, что не глядела б на нее… На что отец, много-то с ним никто не сговорит, и того, сударыня, упрямством гнет под свою волю. Он же души в ней не чает — Настасья ему дороже
всего.
Как покойник Савельич был, так он теперь: и обедает, и чай распивает с хозяевами, и
при гостях больше
все в горницах…
— То-то и есть, что значит наша-то жадность! — раздумчиво молвил Пантелей. — Чего еще надо ему? Так нет,
все мало… Хотел было поговорить ему, боюсь… Скажи ты
при случае матушке Манефе, не отговорит ли она его… Думал молвить Аксинье Захаровне, да пожалел — станет убиваться, а зачнет ему говорить, на грех только наведет… Не больно он речи-то ее принимает… Разве матушку не послушает ли?
Жить в добре да в красне и во снях хорошо: тешат Алексея золотые грезы, сладко бьется его сердце
при виде длинного роя светлых призраков, обступающих его со
всех сторон, и вдруг неотвязная мысль о Чапурине, о погибели…
— Выгодное дело!.. Выгодное дело!.. — говорил, покачивая головой, старик. — Да за это выгодное дело в прежни годы,
при старых царях, горячим оловом горла заливали… Ноне хоша того не делают, а
все ж не бархатом спину на площади гладят…
— Уповаю на Владычицу.
Всего станет, матушка, — говорила Виринея. — Не изволь мутить себя заботами,
всего при милости Божией хватит. Слава Господу Богу, что поднял тебя… Теперь
все ладнехонько у нас пойдет: ведь хозяюшкин глаз, что твой алмаз. Хозяюшка в дому, что оладышек в меду: ступит — копейка, переступит — другая, а зачнет семенить, и рублем не покрыть. За тобой, матушка, голодом не помрем.
— Ихне дело. Как нам узнать? — отвечал Родион. — Петь тоже обучал, у нас
все с Анной Сергеевной пел, что
при матушке Маргарите живет, а водился больше с Аграфеной, что живет в келарных приспешницах; у Фелицатиных больше с Анной Васильевной.
— Святокупец святокупцем и остался, — слегка запинаясь, ответил Василий Борисыч. — Попа поставить — пятьсот целковых, одигон [Одигон — путевый престол, переносный антиминс, на котором во всяком месте можно совершать литургию.] — та же цена и выше; с поставленных попов меньше ста рублей в месяц оброку не берет… Завел венечные пошлины, таковы-де
при патриархе Иосифе бывали: пять целковых с венца, три за погребенье, по три с крещения, со
всего.
— Хоть и молода, а я бы тебя, отходя сего света, на игуменство благословила. Тогда матери должны будут тебе покориться, — не отвечая на Фленушкины слова, продолжала Манефа… —
Все бы мое добро
при тебе осталось. Во
всем бы ты была моею наследницей.
При сем, матушка, с превеликим прискорбием возвещаем вам, что известный вам человек в прошедший вторник находился во едином месте и доподлинно узнал о бурях и напастях, хотящих на
все ваши жительства восстати.
Никто не пожелал принять в зятья захребетника. То еще на уме у
всех было: живучи столько лет в казенном училище, Карпушка совсем обмирщился, своротил, значит, в церковники, попал в великороссийскую. Как же взять такого в семью, неуклонно в древлем благочестии пребывающую?.. Пришлось Морковкину проживать
при удельном приказе.
К хороводу подойдет, парни прочь идут, а девкам без них скучно, и ругают они писаря ругательски, но сторожась, втихомолку: «Принес-де леший Карпушку-захребетника!» Прозвище горького детства осталось за ним;
при нем никто бы не посмел того слова вымолвить, но заглазно
все величали его мирским захребетником да овражным найденышем.
Чинно, стройно, благолепно справили службу. Положив семипоклонный начал и поклонясь до земли перед могилой, Манефа надела соборную мантию, выпрямилась во
весь рост и,
при общем молчаньи, величаво проговорила...
— Толкуй себе!.. Послушать тебя
все едино, что наших керженских келейниц:
все бес творит, а мы, вишь, святые, блаженные, завсегда ни
при чем. Везде один он, окаянный, во
всем виноват… Бедненький!.. — молвил Патап Максимыч.
— Дивлюсь я тебе, Василий Борисыч, — говорил ему Патап Максимыч. — Сколько у тебя на всякое дело уменья, столь много у тебя обо
всем знанья, а век свой корпишь над крюковыми книгами [Певчие книги. Крюки — старинные русские ноты, до сих пор обиходные у старообрядцев.], над келейными уставами да шатаешься по белу свету с рогожскими порученностями.
При твоем остром разуме не с келейницами возиться, а торги бы торговать, деньгу наживать и тем же временем бедному народу добром послужить.
Заговор ли отчинить, порчу ли снять, кумоху [Кумоха — лихорадка.] ль отогнать,
при резах, порубах кровь остановить, другое ль знахарство, какое понадобится, —
все деревенские тетке Егорихе кучатся и завсегда от нее пользу видят…
«Сидя на берегу речки у самого мельничного омута, — рассказывала Измарагда, — колдунья в воду пустые горшки грузила; оттого сряду пять недель дожди лили неуёмные, сиверки дули холодные и в тот год
весь хлеб пропал — не воротили на семена…» А еще однажды
при Тане же приходила в келарню из обители Рассохиных вечно растрепанная, вечно дрожащая, с камилавкой на боку, мать Меропея…
Святочные гаданья, коляда, хороводы, свадебные песни, плачи вопленниц, заговоры, заклятья —
все это остатки языческой обрядности, а слова,
при них употребляемые, — обломки молитв, которыми когда-то молились наши предки своим старорусским богам.
— По тому самому, Сергей Андреич, что так как я теперь, будучи
при таких, значит, обстоятельствах, что совсем на другую линию вышел, по тому самому должен быть по
всему в окурате…
На Каменном Вражке в ските Комарове, рядом с Манефиной обителью, Бояркиных обитель стояла. Была мала и скудна, но, не выходя из повелений Манефы, держалась не хуже других. Иногородние благодетели деньги и запасы Манефе присылали, и
при каждой раздаче на долю послушной игуменьи Бояркиных, матери Таисéи, больше других доставалось. Такие же милости видали от Манефы еще три-четыре во
всем покорные ей обители.
— А нам-то, по-твоему, без пения быть? — с жаром возразила Таисея. — Без Варвары на клиросе как запоют?.. Кто в лес, кто по дрова?.. Сама знаешь, сколь было соблазна, когда хворала она… А я-то для вас и гроша, должно быть, не стою?.. А кем обитель
вся держится?.. У кого на вас есть знакомые благодетели?.. Через кого кормы, и доходы, и запасы?.. Слава Богу, тридцать годов игуменствую — голодные
при мне не сидели… Не меня ль уж к Самоквасовым-то в читалки послать? — с усмешкой она примолвила.
И
всем было на удивленье, как
при такой жизни он мог больше ста лет прожить.
А еще уведомляю вас, матушка, что по
всей Москве древлеправославные христиане весьма прискорбны остаются
при находящих на жительство наше напастех и весьма опасны разорения старинных наших святых мест…
— Повенчавшись,
при месте была бы, — продолжал Самоквасов. — Никто бы тебя не обидел, у
всех бы в почете была… А без матушки заедят тебя в обители, выгонят, в одной рубашке пустят… Я уж слышал кой-что… Мутить только не хочу… Опять же везде говорят, что вашим скитам скоро конец…
Но грех ради наших оный Софроний отрыгнул от сокровища сердца своего не точию сопротивление и презрение данному им
при поставлении обещанию во
всем повиноватися митрополиту, но даже клеветы и напрасные оболгания несвойственные епископскому сану износити не усрамися.
При великом оскудении священного чина, когда
все мы душевным гладом были томимы, московские и иных городов христиане великими трудами и премногим иждивением возрастили мало что не на двести лет увядший цвет благоучрежденной иерархии…