Неточные совпадения
Слово за слово, говорит поп Максимычу: «Едешь ты, говорит,
к Макарью —
привези моей попадье шелковый, гарнитуровый сарафан да хороший парчовый холодник».
— Не о чем ей убиваться-то, мамынька, — молвила Параша. — Что в самом деле дурь-то на себя накидывает?.. Как бы мне тятя
привез жениха, я бы, кажись, за околицу навстречу
к нему…
Затем муж везет молодую жену
к своим родителям, те уж дожидаются — знают, что сын поехал сноху им выкрасть, новую даровую работницу в дом
привезти, с радостью встречают они новобрачных.
Дня через три, по отъезде из скита старухи Чапуриной,
к матушке Платониде из Осиповки целый воз подарков
привезли. Послан был воз тайком от хозяина… И не раз в году являлись такие воза в Комарове возле кельи Платонидиной. Тайна крепко хранилась.
Да взял бы звено осетринки, что
к Масленой из Сибири
привезли, да белужинки малосольной, да севрюжки, что ли, разварил бы еще.
— Немного наберется, — отвечал игумен. —
К Масленице осетров
привезли — полфунта не нашлось.
А мать молила его, заклинала всеми святыми не басурманить ее рождения, не поганить безгрешную душу непорочного отрока нечестивым ученьем, что от Бога отводит,
к бесам же на погубу
приводит…
Ежегодно
к празднику Пасхи такие сборщицы съезжались в скит и
привозили значительные суммы денег и целые воза с припасами разного рода и с другими вещами, нужными в хозяйстве.
Темная история Веры Иевлевны не повредила Манефиной обители. Мать Екатерина, умная и строгая женщина, сумела поддержать былую славу ее. Ни с Москвой, ни с Казанью, ни с уральскими заводами связи не были ею порваны. Правда,
к матери Екатерине не
привозили осетров и масла с золотом, а из Москвы именитые купцы перестали наезжать за добытым в скитском подземелье песочком, но подаяния не оскудевали, новая игуменья с нужными людьми ладить умела.
— Пускай до чего до худого дела не дойдет, — сказал на то Пантелей, — потому девицы они у нас разумные, до пустяков себя не доведут… Да ведь люди, матушка, кругом, народ же все непостоянный, зубоскал, только бы посудачить им да всякого пересудить… А
к богатым завистливы. На глазах лебезят хозяину, а чуть за угол, и пошли его ругать да цыганить… Чего доброго, таких сплеток наплетут, таку славу распустят, что не
приведи Господи. Сама знаешь, каковы нынешние люди.
— Бога она не боится!.. Умереть не дает Божьей старице как следует, — роптала она. — В черной рясе да
к лекарям лечиться грех-от какой!.. Чего матери-то глядят, зачем дают Марье Гавриловне в обители своевольничать!.. Слыхано ль дело, чтобы старица, да еще игуменья, у лекарей лечилась?.. Перед самой-то смертью праведную душеньку ее опоганить вздумала!.. Ох, злодейка, злодейка ты, Марья Гавриловна… Еще немца, пожалуй, лечить-то
привезут — нехристя!.. Ой!.. Тошнехонько и вздумать про такой грех…
На что ежовска Акулина, десятникова жена, самая ледащая бабенка, и та зубы скалит, и та судачит: «Привозили-де
к Настасье Патаповне заморского жениха, не то царевича, не то королевича, а жених-от невесты поглядел, да хвостом и вильнул…» Каково матери такие речи слушать?
Ранним утром на Радуницу поехал Алексей
к отцу Михаилу, а
к вечеру того же дня из Комарова гонец пригнал.
Привез он Патапу Максимычу письмо Марьи Гавриловны. Приятно было ему то письмо. Богатая вдова пишет так почтительно, с «покорнейшими» и «нижайшими» просьбами — любо-дорого посмотреть. Прочел Патап Максимыч, Аксинью Захаровну кликнул.
— И дорога же, друг! — сказал Родион. —
К вам-то ближе еще туда-сюда, а у нас, вкруг Оленева, беда!.. На Колосковской гати совсем завязли… Часа три пробились… Уж я на деревню за народом бегал… Не
приведи Господи.
—
К матушке Манефе письмецо из Москвы
привез, да вот еще
к матери Назарете от сродницы.
— Письмецо
к вам с Рогожского
привез, — сказал он, вынимая из кармана письмо. — Посылочки тоже есть, ужо предоставлю.
— Марью Гавриловну, — отвечал он. — Письмо
к ней
привез…
— Да там насчет шерстей да бисеру, — сказала Фленушка. — Обещалась
к празднику прислать, да у самой, говорит, нет еще, до сих пор не
привезли из городу.
То бесовские коби, твердят старицы белицам, óт Бога они отводят,
к бесам же на пагубу
приводят.
Прислушиваясь
к ним, Алексей смотрит бодрее, на душе у него становится спокойней, пожалуй, хоть и «спасибо» сказать дяде Елистрату, что
привел его в такое место, где умные люди бывают, где многому хорошему можно научиться.
— Ты, голубчик Алексей Трифоныч, Андрея Иваныча не опасайся, — внушительно сказал Колышкин. — Не
к допросу тебя
приводит. Сору из избы он не вынесет. Это он так, из одного любопытства. Охотник, видишь ты, до всего этакого: любит расспрашивать, как у нас на Руси народ живет… Если он и в книжку с твоих слов записывать станет, не сумневайся… Это он для себя только, из одного, значит, любопытства… Сказывай ему, что знаешь, будь с Андрей Иванычем душа нараспашку, сердце на ладонке…
Наконец все мужики были отпущены, но писарь все-таки не вдруг допустил до себя Алексея. Больно уж хотелось ему поломаться. Взял какие-то бумаги, глядит в них, перелистывает, дело, дескать, делаю, мешать мне теперь никто не моги, а ты, друг любезный, постой, подожди, переминайся с ноги на ногу… И то у Морковкина на уме было: не вышло б передряги за то, что накануне сманил он
к себе Наталью с грибовной гулянки… Сидит, ломает голову — какая б нужда Алешку в приказ
привела.
— Здравствуй, Марья Гавриловна! Здравствуй, сердобольная вдовушка! — с низким поклоном весело молвила знахарка, подойдя
к сидевшей на луговине Марье Гавриловне. — Много про тебя наслышана, а Бог
привел напоследях только с тобой видеться.
— Не пойти ль и нам
к бережку? — молвила Аркадия, обращаясь
к Марку Данилычу. — Китежских церквей не
приведет ли Господь увидать, звону колокольного не услышим ли?..
— А Панкова приказчик, Семен Петрович, из Саратова от своего хозяина, от Ермолая Васильича, такое ж письмо
привез, — продолжала Таисея. — Дочка у Панкова побывшилась, надо и
к ним на «годовую» девицу послать. Как посоветуешь, Ираидушка?
— Как же, матушка. Всех
к нему в подвал
приводили, — отвечал Самоквасов. — Со всеми прощался, всех благословил и при всех попу в грехах своих каялся… Велики грехи его, матушка!..
Матери за трапезой читали им от Писания и кляли-проклинали мирские потехи, что от Бога отводят,
к бесóм же на пагубу
приводят.
Не книжная была, но рассудливая, споры и вражду умиряла,
к согласному житию всех
приводила, оттого и слыла миротворицей.
— Наше дело, Петр Степаныч, особое, — важно и степенно молвила мать Таисея. — Мы хоша духом и маломощны, хоша как свиньи и валяемся в тине греховной, обаче ангельский образ носим на себе — иночество… А ангелы-то Господни, сам ты не хуже нашего знаешь, не женятся, не посягают… Иноческий чин
к примеру не
приводи — про мирское с тобой разговариваю, про житейское…
— А ты обожди здесь маленько, я только коням овсеца задам. Покаместь жуют, мы с тобой дело-то и обладим. Мне не впервой
к нему молодых-то
привозить, — сказал Федор Афанасьич.
— Так
к которому же часу
привезти их, батюшка? — спросил Петр Самоквасов.
Неточные совпадения
Я плачу… если вашей Тани // Вы не забыли до сих пор, // То знайте: колкость вашей брани, // Холодный, строгий разговор, // Когда б в моей лишь было власти, // Я предпочла б обидной страсти // И этим письмам и слезам. //
К моим младенческим мечтам // Тогда имели вы хоть жалость, // Хоть уважение
к летам… // А нынче! — что
к моим ногам // Вас
привело? какая малость! // Как с вашим сердцем и умом // Быть чувства мелкого рабом?
Минуты две они молчали, // Но
к ней Онегин подошел // И молвил: «Вы ко мне писали, // Не отпирайтесь. Я прочел // Души доверчивой признанья, // Любви невинной излиянья; // Мне ваша искренность мила; // Она в волненье
привела // Давно умолкнувшие чувства; // Но вас хвалить я не хочу; // Я за нее вам отплачу // Признаньем также без искусства; // Примите исповедь мою: // Себя на суд вам отдаю.
И я, в закон себе вменяя // Страстей единый произвол, // С толпою чувства разделяя, // Я музу резвую
привел // На шум пиров и буйных споров, // Грозы полуночных дозоров; // И
к ним в безумные пиры // Она несла свои дары // И как вакханочка резвилась, // За чашей пела для гостей, // И молодежь минувших дней // За нею буйно волочилась, // А я гордился меж друзей // Подругой ветреной моей.
— Я уж знала это: там все хорошая работа. Третьего года сестра моя
привезла оттуда теплые сапожки для детей: такой прочный товар, до сих пор носится. Ахти, сколько у тебя тут гербовой бумаги! — продолжала она, заглянувши
к нему в шкатулку. И в самом деле, гербовой бумаги было там немало. — Хоть бы мне листок подарил! а у меня такой недостаток; случится в суд просьбу подать, а и не на чем.
Он никак не мог предвидеть, чтобы мнение, им незадолго изъявленное,
привело его
к такому быстрому осуществленью на деле.