Неточные совпадения
Гостили девушки у тетки без мала пять годов, обучались Божественному писанию и скитским рукодельям: бисерны лестовки вязать, шелковы кошельки да пояски ткать,
по канве
шерстью да синелью вышивать и всякому другому белоручному мастерству.
В горницу хозяин вошел. Жена торопливо стала распоясывать кушак, повязанный
по его лисьей шубе. Прибежала Настя, стала отряхивать заиндевелую отцовскую шапку, меж тем Параша снимала вязанный из
шерсти шарф с шеи Патапа Максимыча. Ровно кошечки, ластились к отцу дочери, спрашивали...
Пряли лен и
шерсть, ткали новины, пестряди, сукна; занимались и белоручными работами: ткали шелковые пояски, лестовки, вышивали
по канве
шерстями, синелью и шелком, шили золотом, искусно переписывали разные тетради духовного содержания, писали даже иконы.
— Когда это будет, про то еще сорока на воде хвостом писала, — молвила Фленушка. — Матушка не один год еще продумает да
по всем городам письма отписывать будет, подобает, нет ли архиерею облаченье строить из
шерсти. Покаместь будут рыться в книгах, дюжину подушек успеешь смастерить.
Казаки, что в стары годы
по Волге разбоем ходили, все барсучью
шерсть на шее носили; оттого и были на кровопролитие немилостивы…
Часа через полтора после того, как матери разошлись
по кельям, а белицы с Назаретой ушли погулять за околицу, на конный двор Манефиной обители въехала кибитка с кожаным верхом и наглухо застегнутым фартуком, запряженная парой толстых с глянцевитою
шерстью скитских лошадей. Из работницкой «стаи» вышел конюх Дементий и весело приветствовал тщедушного старика, сидевшего на козлах.
Совсем уж смерклось, когда свадебный поезд примчался в Свиблово. Взмыленные от быстрой езды лошади въехали прямо к попу во двор. Сушило в новой суконной рясе, с вышитым
шерстями поясом, радостно и весело встретил приехавших. Близится час, когда его никуда не годные половинки претворятся в давно желанный капитал, и он
по хозяйству во всем исправится, дочку замуж выдаст, семинаристам своим хорошие квартиры в городу наймет. Дай только Бог благополучно покончить все, помехи бы грехом не случилось.
Жутко ему стало, Ермилу-то псарю: что, мол, не помню я, чтобы этак бараны кому в глаза смотрели; однако ничего; стал он его этак
по шерсти гладить, говорит: «Бяша, бяша!» А баран-то вдруг как оскалит зубы, да ему тоже: «Бяша, бяша…»
Потом он вспомнил, как он хотел усмирить страсть постепенно, поддаваясь ей, гладя ее
по шерсти, как гладят злую собаку, готовую броситься, чтоб задобрить ее, — и, пятясь задом, уйти подобру-поздорову. Зачем она тогда не открыла ему имени своего идола, когда уверена была, что это мигом отняло бы все надежды у него и страсть остыла бы мгновенно?
А он только икает: «Вот, говорит, это тебе, значит, трессировка, чтоб ты знал, что в моей власти и
по шерсти тебя погладить, и за вихор драть… весь ты, говорит, в моих руках, и ты и потомство твое!» Так вот она какова, наша-то коммерция!
Неточные совпадения
— А кто их заводил? Сами завелись: накопилось
шерсти, сбыть некуды, я и начал ткать сукна, да и сукна толстые, простые;
по дешевой цене их тут же на рынках у меня и разбирают. Рыбью шелуху, например, сбрасывали на мой берег шесть лет сряду; ну, куды ее девать? я начал с нее варить клей, да сорок тысяч и взял. Ведь у меня всё так.
— Ну так купи собак. Я тебе продам такую пару, просто мороз
по коже подирает! Брудастая, [Брудастая — «собака с усами и торчащей
шерстью». (Из записной книжки Н.В. Гоголя.)] с усами,
шерсть стоит вверх, как щетина. Бочковатость ребр уму непостижимая, лапа вся в комке, земли не заденет.
— Вот так! вот так! вот вам и подушка!» Сказавши это, она запихнула ей за спину подушку, на которой был вышит
шерстью рыцарь таким образом, как их всегда вышивают
по канве: нос вышел лестницею, а губы четвероугольником.
В каком-то стаде у Овец, // Чтоб Волки не могли их более тревожить, // Положено число Собак умножить. // Что́ ж? Развелось их столько наконец, // Что Овцы от Волков, то правда, уцелели, // Но и Собакам надо ж есть; // Сперва с Овечек сняли
шерсть, // А там,
по жеребью, с них шкурки полетели, // А там осталося всего Овец пять-шесть, // И тех Собаки съели.
Примется Чертопханов расписывать своего Малек-Аделя — откуда речи берутся! А уж как он его холил и лелеял!
Шерсть на нем отливала серебром — да не старым, а новым, что с темным глянцем; повести
по ней ладонью — тот же бархат! Седло, чепрачок, уздечка — вся как есть сбруя до того была ладно пригнана, в порядке, вычищена — бери карандаш и рисуй! Чертопханов — чего больше? — сам собственноручно и челку заплетал своему любимцу, и гриву и хвост мыл пивом, и даже копыта не раз мазью смазывал…