Неточные совпадения
— Что тебе, Максимыч, слушать глупые речи
мои? — молвила на то Аксинья Захаровна. — Ты
голова. Знаю, что ради меня, не ради его, непутного, Микешку жалеешь. Да сколь же еще из-за него, паскудного, мне слез принимать, глядя на твои к нему милости? Ничто ему, пьянице, ни в прок, ни в толк нейдет. Совсем, отято́й, сбился с пути. Ох, Патапушка, голубчик ты
мой, кормилец ты наш, не кори за Микешку меня, горемычную. Возрадовалась бы я, во гробу его видючи в белом саване…
«Ну-ка, Данило Тихоныч, погляди на
мое житье-бытье, — продолжал раздумывать сам с собой Патап Максимыч. — Спознай
мою силу над «
моими» деревнями и не моги забирать себе в
голову, что честь мне великую делаешь, сватая за сына Настю. Нет, сватушка дорогой, сами не хуже кого другого, даром что не пишемся почетными гражданами и купцами первой гильдии, а только государственными крестьянами».
— Да полно ж тебе, Максимыч, мучить ее понапрасну, — сказала Аксинья Захаровна. — Ты вот послушай-ка, что я скажу тебе, только не серчай, коли молвится слово не по тебе. Ты всему
голова, твоя воля, делай как разумеешь, а по
моему глупому разуменью, деньги-то, что на столы изойдут, нищей бы братии раздать, ну хоть ради Настина здоровья да счастья. Доходна до Бога молитва нищего, Максимыч. Сам ты лучше меня знаешь.
— Так помни же
мое слово и всем игуменьям повести, — кипя гневом, сказал Патап Максимыч, — если Настасья уходом уйдет в какой-нибудь скит, — и твоей обители и всем вашим скитам конец… Слово
мое крепко… А ты, Настасья, — прибавил он, понизив голос, — дурь из
головы выкинь… Слышишь?.. Ишь какая невеста Христова проявилась!.. Чтоб я не слыхал таких речей…
— Чего ты только не скажешь, Максимыч! — с досадой ответила Аксинья Захаровна. — Ну, подумай, умная ты
голова, возможно разве обидеть мне Грунюшку? Во утробе не носила, своей грудью не кормила, а все ж я ей мать, и сердце у меня лежит к ней все едино, как и к рожоным дочерям. Все
мои три девоньки заодно лежат на сердце.
— Полно ты, — уговаривала крестницу Никитишна. — Услышат, пожалуй… Ну уж девка! — проворчала она, отходя от Насти и покачивая
головой. — Кипяток!.. Бедовая!.. Вся в родителя, как есть вылита: нраву
моему перечить не смей.
«Хозяин всему
голова, — говаривал он, — жена и дети
мои: хочу — их милую, хочу — в гроб заколочу».
— Чего краснеть-то? — молвил отец. — Дело говорю, нечего голову-то гнуть, что кобыла к овсу… Да если б такое дело случилось, я бы тебя со всяким
моим удовольствием Масляникову отдал: одно слово, миллионеры, опять же и по нашему согласию — значит, по Рогожскому. Это по нашему состоянию дело не последнее… Ты это должна понимать… Чего глаза-то куксишь?.. Дура!
Девки на возрасте…» Так и слушать, сударыня, не хочет: «Никто, говорит, не смеет про
моих дочерей пустых речей говорить;
голову, говорит, сорву тому, кто посмеет».
— Ах, Фленушка, Фленушка!.. Милое ты
мое сокровище, — слабым голосом сказала Манефа, прижимая к груди своей
голову девушки. — Как бы знала ты, что у меня на сердце.
— Не
мой, батюшка, не
мой — твое сокровище, твое изобретенье! — скороговоркой затростила Аксинья Захаровна. — Не вали с больной
головы на здоровую!.. Я бы такого скомороха и на глаза себе близко не пустила… Твое, Максимыч, было желанье, твоим гостем гостил.
— Обухом по башке, вот ему, псу, и помочь, — плюнула Аксинья Захаровна. —
Голову снимаешь с меня, окаянный!.. Жизни
моей от тебя не стало!.. Во гроб меня гонишь!.. — задорно кричала она, наступая на брата.
— Ей-Богу… право, через великую силу брожу, Флена Васильевна, — отговаривался Алексей. — В другой раз со всяким
моим удовольствием… А теперь увольте, Господа ради.
Голова болит, ног под собой не чую, никак веснянка [Веснянка — весенняя лихорадка. Осенью зовут эту болезнь «подосенницей».] накатывает. Совсем расхилел — мне бы отдохнуть теперь.
— Ах, Фленушка
моя, Фленушка! — вздохнула Манефа и, склонив
голову, тихо побрела вон из горницы.
Ты судьба ль
моя, судьбина некорыстная,
Голова ль ты
моя бесталанная!
Сокрушила ты меня, кручинушка,
Ты рассыпала печаль по ясным очам.
Присушила русы кудри ко буйной
голове.
Приневолила шататься по чужой стороне.
— По
моему рассужденью, матушка, — сказала на то Марья Гавриловна, — если человек гордится перед слабым да перед бедным — нехорошо, недобрый тот человек… А кто перед сильным да перед богатым высоко
голову несет, добрая слава тому.
— И то правда, — согласился
голова, — без нашей, значит, подписи поверить казначею никак невозможно… Тенетнику-то давеча что летало!.. — задумался он. — Опять же мошка!.. Такого дня во все лето не бывало! Нет уж, как ни верти, придется до той недели обождать, — решительно сказал Алексею. — И рад бы радехонек… Со всяким бы
моим удовольствием, да сам видишь, какое дело подошло…
О том
голова моя посумнилася,
Посумнилася, победная, сокрушилася,
Что шатаюсь я на свете, победна головушка,
Середь добрых людей, как травинушка,
Как травинушка-сиротинушка.
— Пустых речей говорить тебе не приходится, — отрезал тысячник. — Не со вчерашнего дня хлеб-соль водим. Знаешь
мой обычай — задурят гости да вздумают супротив хозяйского хотенья со двора долой, найдется у меня запор на ворота… И рад бы полетел, да крылья подпешены [Подпешить — сделать птицу пешею посредством обрезки крыльев.]. Попусту разговаривать нечего: сиди да гости, а насчет отъезда из
головы выкинь.
А Марье Гавриловне с каждым днем хуже да хуже. От еды, от питья ее отвадило, от сна отбило, а думка каждую ночь мокрехонька… Беззаветная, горячая любовь к своей «сударыне» не дает Тане покою ни днем, ни ночью. «Перемогу страхи-ужасы, — подумала она, — на себя грех сойму, на свою
голову сворочу силу демонскую, а не дам хилеть да болеть
моей милой сударыне. Пойду в Елфимово — что будет, то и будь».
— Какова-то будет судьба
моя?.. Чего ожидать мне в новом замужестве? — склонив
голову, спросила она.
— Ах, Фленушка, Фленушка! Как же я без тебя исстрадалась!.. — с жаром и нежною лаской заговорила Манефа, гладя ее по
голове. — Чуяло
мое сердце, что у вас недоброе что-то идет!.. И когда разгорелся пожар, чего-то, чего я не передумала, глядя на дымные небеса… Радость ты
моя!.. Кажется, если б что случилось, дня не пережила бы… Измучилась, исстрадалась я дó смерти.
— Хорошо тебе, Авдотьюшка, эдак разговаривать, — жалобно, но с досадой ответила ей Устинья. — Суди Бог того, кто обидел меня!.. Да не обрадуется она горькой обиде
моей… Обижена сиротская слеза даром нá землю не капает; капнет слеза
моя горькая горючéй смолой на
голову лиходейки-обидчицы!
— Когда б судьба
моя не такая была, когда б не в кельях, а в миру я жила, волею замуж я не пошла бы, — так, подняв
голову, начала говорить чернобровая смуглянка, и яркий багрянец разлился по лицу ее.
— Не была б я самовольная, жила бы покорливо, почитала бы мужа, как крест на
голове, и все по хозяйству справляла б, как следует… А попался б на горе-несчастье непутный какой и заел бы век
мой, зла ему не помыслила б, слова супротивного ему не молвила бы… А не стало бы силы терпеть, сама б на себя руки я наложила.
— Муж жене должен быть
голова, господин, а мне такого ни в жизнь не стерпеть, — не глядя ни на кого, продолжала речь свою Фленушка. — Захотел бы кто взять меня — иди, голубчик, под
мой салтык, свою волю под лавку брось, пляши, дурень, под
мою дудочку. Власти над собой не потерплю — сама власти хочу… Воли, отваги душа
моя просит, да негде ей разгуляться!.. Ровно в каменной темнице, в тесной келье сиди!..
— И кому б такая блажь вспала в
голову, чтоб меня взять за себя?.. Не бывать мне кроткой, послушной женой — была б я сварливая, злая, неугодливая!.. На малый час не было б от меня мужу спокою!.. Служи мне, как извечный кабальный, ни шаг из воли
моей выйти не смей, все по-моему делай! А вздумал бы наперекор, на все бы пошла. Жизни не пожалела б, а уж не дала бы единого часа над собой верховодить!..
Обнял меня батюшка крепко и над
головой моей выплакался.
— Для тебя же прошу, для твоей же пользы, — продолжала Манефа. — Исполнишь
мое желание, до́веку проживешь в довольстве и почете, не послушаешь — горька будет участь твоя. Ты уж не махонькая, разум есть в
голове: обсуди, обдумай все хорошенько… Ну скажи по чистой совести, отчего не хочешь ты меня послушаться, отчего не хочешь принять иночество?
— Так точно, Патап Максимыч. Это как есть настоящая правда, что я тогда сама разговор завела, — низко склоняя
голову, молвила Марья Гавриловна. — Так ведь тогда была я сама себе
голова, а теперь воли
моей не стало, теперь сама под мужниной волей…
— Ты что?.. — вскочив со скамьи и быстро подняв
голову, вскликнул Патап Максимыч. — Думаешь, вот, дескать, какой кряж свалился?.. От векселя думаешь?.. Не помышляй того, Сергей Андреич… Эх, друг
мой сердечный, — промолвил он грустно, опуская
голову и опять садясь на скамейку. — Как Волги шапкой не вычерпаешь, так и слез
моих уговорами не высушишь!.. Один бы уж, что ли, конец — смерть бы, что ли, Господь послал!..