Неточные совпадения
Понимал Патап Максимыч, что за бесценное сокровище
в дому у него подрастает. Разумом острая, сердцем добрая, ко всему жалостливая, нрава тихого, кроткого, росла и красой полнилась Груня. Не было человека, кто бы, раз-другой увидавши девочку, не полюбил ее. Дочери Патапа Максимыча
души в ней не чаяли, хоть и немногим была постарше их Груня, однако они во всем ее слушались. Ни у той, ни у другой никаких тайн от Груни не
бывало. Но не судьба им была вместе с Груней вырасти.
— Просим любить нас, лаской своей не оставить, Аксинья Захаровна, — говорил хозяйке Данило Тихоныч. — И парнишку моего лаской не оставьте… Вы не смотрите, что на нем такая одежа… Что станешь делать с молодежью?
В городе живем,
в столицах
бываем; нельзя… А по
душе, сударыня, парень он у меня хороший, как есть нашего старого завета.
Не водворялось
в этой
душе сладкого, мирного покоя, что
бывает уделом немногих страдающих, зато холодное бесстрастие, мертвенная притупленность к ежедневным обидам проникли все ее существо.
Ото всех одаль держалась Марья Гавриловна. С другими обителями вовсе не водила знакомства и
в своей только у Манефы
бывала. Мать Виринея ей пришлась по
душе, но и у той редко
бывала она. Жила Марья Гавриловна своим домком, была у нее своя прислуга, — привезенная из Москвы, молоденькая, хорошенькая собой девушка — Таня; было у ней отдельное хозяйство и свой стол, на котором
в скоромные дни ставилось мясное.
Дивом казалось ей, понять не могла, как это она вдруг с Алексеем поладила.
В самое то время, как сердце
в ней раскипелось, когда гневом так и рвало
душу ее, вдруг ни с того ни с сего помирились, ровно допрежь того и ссоры никакой не
бывало… Увидала слезы, услыхала рыданья — воском растаяла. Не видывала до той поры она, ни от кого даже не слыхивала, чтоб парни перед девицами плакали, — а этот…
Не помогло старице… Телом удручилась,
душой не очистилась… Столь страшно
бывает демонское стреляние, столь велика злоба диавола на облекшихся
в куколь незлобия и
в одежду иноческого бесстрастия!.. Искушение!.. Ох, это искушение!.. Придет оно — кто
в силах отвратить его?.. Царит, владеет людьми искушение!.. Кто против него?..
— Вот уж истинно ангелоподобное пение там было. Стоишь,
бывало, за службой-то — всякую земную печаль отложишь, никакая житейская суета
в ум не приходит… Да, велико дело церковное пение!..
Душу к Богу подъемлет, сердце от злых помыслов очищает…
Прислушиваясь к ним, Алексей смотрит бодрее, на
душе у него становится спокойней, пожалуй, хоть и «спасибо» сказать дяде Елистрату, что привел его
в такое место, где умные люди
бывают, где многому хорошему можно научиться.
Гривной с
души поромовские от бед и обид не избыли. К мужикам по другим деревням Карп Алексеич не
в пример был милостивей: огласки тоже перед начальством побаивался, оттого и брал с них как следует. А «своим» спуску не давал:
в Поромовой у него
бывало всяко лыко
в строку.
Того ради уставлено
в сороковой день память о мертвом творити, что
в сей день
душа, прейдя мытарства злых миродержателей, воздушных мытареначальников, истязателей и обличителей земных дел ея, святыми ангелами ко престолу Господню приводима
бывает.
— Молись же Богу, чтоб он скорей послал тебе человека, — сказала Аграфена Петровна. — С ним опять, как
в детстве
бывало, и светел и радошен вольный свет тебе покажется, а людская неправда не станет мутить твою
душу.
В том одном человеке вместится весь мир для тебя, и, если будет он жить по добру да по правде, успокоится сердце твое, и больше прежнего возлюбишь ты добро и правду. Молись и ищи человека. Пришла пора твоя.
Усердно потчевала гостя Марья Гавриловна. Но и лянсин [Высший сорт чая.], какого не
бывало на пирах у самого Патапа Максимыча, и заморские водки, и тонкие дорогие вина, и роскошные закуски не шли
в горло до глубины
души оскорбленного тысячника… И кто ж оскорбляет, кто принижает его?.. Алешка Лохматый, что недавно не смел глаз на него поднять. А тот, как ни
в чем не
бывало, распивает себе «чиколат», уплетает сухари да разные печенья.
Неточные совпадения
Конечно, не один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений //
В то время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот
в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл
души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян
бывал!
Здесь с ним обедывал зимою // Покойный Ленский, наш сосед. // Сюда пожалуйте, за мною. // Вот это барский кабинет; // Здесь почивал он, кофей кушал, // Приказчика доклады слушал // И книжку поутру читал… // И старый барин здесь живал; // Со мной,
бывало,
в воскресенье, // Здесь под окном, надев очки, // Играть изволил
в дурачки. // Дай Бог
душе его спасенье, // А косточкам его покой //
В могиле,
в мать-земле сырой!»
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; // Глаза внимательной девицы // Устремлены на них живей. // Татьяна видит с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем //
Бывал Онегин поражен, //
В чем молча соглашался он. // На их полях она встречает // Черты его карандаша. // Везде Онегина
душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.
«Как недогадлива ты, няня!» — // «Сердечный друг, уж я стара, // Стара; тупеет разум, Таня; // А то,
бывало, я востра, //
Бывало, слово барской воли…» — // «Ах, няня, няня! до того ли? // Что нужды мне
в твоем уме? // Ты видишь, дело о письме // К Онегину». — «Ну, дело, дело. // Не гневайся,
душа моя, // Ты знаешь, непонятна я… // Да что ж ты снова побледнела?» — // «Так, няня, право, ничего. // Пошли же внука своего». —
Замечу кстати: все поэты — // Любви мечтательной друзья. //
Бывало, милые предметы // Мне снились, и
душа моя // Их образ тайный сохранила; // Их после муза оживила: // Так я, беспечен, воспевал // И деву гор, мой идеал, // И пленниц берегов Салгира. // Теперь от вас, мои друзья, // Вопрос нередко слышу я: // «О ком твоя вздыхает лира? // Кому,
в толпе ревнивых дев, // Ты посвятил ее напев?