Неточные совпадения
— Чего
за ними, Максимыч, приглядывать? Девки тихие, озорства никакого нет, —
отвечала хозяйка, глядя удивленными глазами на мужа.
— Что моя жизнь! — желчно смеясь,
ответила Фленушка. — Известно какая! Тоска и больше ничего; встанешь, чайку попьешь —
за часы пойдешь, пообедаешь — потом к правильным канонам, к вечерне. Ну, вечерком, известно, на супрядки сбегаешь; придешь домой, матушка, как водится, началить зачнет, зачем, дескать, на супрядки ходила; ну, до ужина дело-то так и проволочишь. Поужинаешь и на боковую. И слава те, Христе, что день прошел.
— Помаленьку как-нибудь справится, —
отвечал Патап Максимыч. — Никитишне из праздников праздник, как стол урядить ее позовут. Вот что я сделаю: поеду
за покупками в город, заверну к Ключову, позову куму и насчет того потолкую с ней, что искупить, а воротясь домой, подводу
за ней пошлю. Да вот еще что, Аксиньюшка: не запамятуй послезавтра спосылать Пантелея в Захлыстино, стяг свежины на базаре купил бы да две либо три свиные туши, баранины, солонины…
— Столы хочу строить, —
ответил он. — Пусть Данило Тихоныч поглядит на наши порядки, пущай посмотрит, как у нас,
за Волгой, народ угощают. Ведь по ихним местам, на Низу, такого заведения нет.
— Много благодарна, Патап Максимыч, — с ужимочкой
ответила Фленушка. — Я уж оченно довольна, пойду теперь
за работу.
— Очередь станут держать, по-скитски, как по обителям в келарнях странних угощают, —
отвечал Матвей. — Одни покормятся и вон из-за столов, на их место другие.
— Не спустит. Не
за что, —
отвечала Параша.
— А вот какая это воля, тятенька, —
отвечала Настя. — Примером сказать, хоть про жениха, что ты мне на базаре где-то сыскал, Снежков, что ли, он там прозывается. Не лежит у меня к нему сердце, и я
за него не пойду. В том и есть воля девичья. Кого полюблю,
за того и отдавай, а воли моей не ломай.
— Стану глядеть, Максимыч, —
отвечала Аксинья. — Как не смотреть
за молодыми девицами! Только, по моему глупому разуму, напрасно ты про Настю думаешь, чтоб она такое дело сделала… Скор ты больно на речи-то, Максимыч!.. Давеча девку насмерть напугал. А с испугу мало ль какое слово иной раз сорвется. По глупости, спросту сказала.
— Говорил, что в таких делах говорится, —
отвечала Фленушка. — Что ему без тебя весь свет постыл, что иссушила ты его, что с горя да тоски деваться не знает куда и что очень боится он самарского жениха. Как я ни уверяла, что опричь его ни
за кого не пойдешь, — не верит. Тебе бы самой сказать ему.
— Да я маленько столярничаю, —
ответил Алексей. —
За чистоту не берусь, а крепко будет.
— В приказчики хочет меня по токарням да по красильням рядить, —
отвечал Алексей, —
за работниками да
за домом присматривать.
По старому закону
за это спиной только, бывало, вор
отвечает.
— Как же это возможно, —
отвечала хозяйка. — Сама не приглядишь, все шиворот-навыворот да вон на тараты пойдет… А после
за ихнюю дурость принимай от гостей срам да окрик от Патапа Максимыча… Сама знаешь, родная, какие гости у нас будут! Надо, чтобы все было прибрано показистее.
— Стар ли он, молод — по мне, все одно, —
отвечала Груня. — Не
за него, ради бедных сирот…
— Полно сказки-то сказывать, —
отвечал Иван Григорьич. — Про какую царевну-королевну речь ведешь?
За морем,
за океаном, что ль, такую сыскал?
Не
отвечая словами на вопрос игуменьи, Иван Григорьич с Аграфеной Петровной прежде обряд исполнили. Сотворили пред Манефой уставные метания [Метание — слово греческое, вошедшее в русский церковный обиход, особенно соблюдается старообрядцами. Это малый земной поклон. Для исполнения его становятся на колени, кланяются, но не челом до земли, а только руками касаясь положенного впереди подручника, а
за неимением его — полы своего платья, по полу постланной.], набожно вполголоса приговаривая...
— В годы взял. В приказчики. На место Савельича к заведенью и к дому приставил, —
отвечал Патап Максимыч. — Без такого человека мне невозможно: перво дело,
за работой глаз нужен, мне одному не углядеть; опять же по делам дом покидаю на месяц и на два, и больше: надо на кого заведенье оставить. Для того и взял молодого Лохматого.
— Не дошел до него, —
отвечал тот. — Дорогой узнал, что монастырь наш закрыли, а игумен Аркадий
за Дунай к некрасовцам перебрался… Еще сведал я, что тем временем, как проживал я в Беловодье, наши сыскали митрополита и водворили его в австрийских пределах. Побрел я туда. С немалым трудом и с большою опаской перевели меня христолюбцы
за рубеж австрийский, и сподобил меня Господь узреть недостойными очами святую митрополию Белой Криницы во всей ее славе.
— Известно дело, —
отвечал Данило Тихоныч. — Как люди, так и они. Варвара у меня, меньшая, что
за Буркова выдана,
за Сергея Абрамыча, такая охотница до этих балов, что чудо… И спит и видит.
— Не доходна до Бога молитва
за такую! — сурово
ответила ей Платонида. — Теперь в аду бесы пляшут, радуются… Видала на иконе Страшного суда, какое мученье
за твой грех уготовано?.. Видала?.. Слушай: «Не еже зде мучитися люто, но о́на вечна мука страшна есть и самим бесом трепетна…» Готовят тебе крюки каленые!..
— Где именно те места, покаместь не скажу, —
отвечал Стуколов. — Возьмешься
за дело как следует, вместе поедем, либо верного человека пошли со мной.
— Мало ль на что, —
отвечал Стуколов. — Шурфы бить, то есть пробы в земле делать, землю купить, коли помещичья, а если казенная, в Питере хлопотать, чтобы прииск
за нами записали… Да и потом, мало ль на что денег потребуется. Золото даром не дается… Зарой в землю деньги, она и станет тебе оплачивать.
— А
за то, что он первый опознал про такое богатство, —
отвечал Стуколов. — Вот, положим, у тебя теперь сто тысяч в руках, да разве получишь ты на них миллионы, коль я не укажу тебе места, не научу, как надо поступать? Положим, другой тебя и научит всем порядкам: как заявлять прииски, как закрепить их
за собой… А где копать-то станешь?.. В каком месте прииск заявишь?..
За то, чтобы знать, где золото лежит, давай деньги епископу… Да и денег не надо — барыши пополам.
— Про этого врага у меня и помышленья нет, Максимыч, — плаксиво
отвечала Аксинья Захаровна. — Себя сгубил, непутный, да и с меня головоньку снимает, из-за него только попреки одни… Век бы его не видела!.. Твоя же воля была оставить Микешку. Хоть он и брат родной мне, да я бы рада была радешенька на сосне его видеть… Не он навязался на шею мне, ты, батько, сам его навязал… Пущай околел бы его где-нибудь под кабаком, ох бы не молвила… А еще попрекаешь!
— Езда нам не близкая, —
ответил Патап Максимыч. —
За Усту надо к Уреню, коли слыхал.
— Третьего бери, четвертого бери, хочешь, всю артель
за собой волочи — твое дело, —
отвечал дядя Онуфрий. — А чтоб Петряйке не ехать — нельзя.
— Нельзя того, господин купец, —
отвечал Артемий. — Другим станет обидно. Ведь это, пожалуй, на ту же стать пойдет, как по другим местам, где на хозяев из-за ряженой платы работают…
— Кровь на них, —
отвечал Артемий. — С бою богатство было брато, кровью омыто, много душ христианских
за ту казну в стары годы загублено.
— Игумен Красноярского скита, —
ответил Стуколов. — Увидишь, что
за человек — поискать таких старцев!..
— Ладно, поспешу, —
отвечал голос
за воротами. — А много ль вас народу-то?
— Как возможно, любезненькой ты мой!.. Как возможно, чтобы весь монастырь про такую вещь знал?.. —
отвечал отец Михаил. — В огласку таких делов пускать не годится… Слух-то по скиту ходит, много болтают, да пустые речи пустыми завсегда и остаются. Видят песок, а силы его не знают, не умеют, как
за него взяться… Пробовали, как Силантий же, в горшке топить; ну, известно, ничего не вышло; после того сами же на смех стали поднимать, кто по лесу золотой песок собирает.
— Ах ты, любезненькой мой!.. Что же нам делать-то? —
отвечал игумен. — Дело наше заглазное. Кто знает, много ль у них золота из пуда выходит?.. Как поверить?.. Что дадут, и
за то спаси их Христос, Царь Небесный… А вот как бы нам с тобой да настоящие промысла завести, да дело-то бы делать не тайком, а с ведома начальства, куда бы много пользы получили… Может статься, не одну бы сотню пудов чистого золота каждый год получали…
— Верно сказать не могу, —
отвечал игумен. — С сибиряками-то в последний раз я еще у Макарья виделся; обещали
за зиму фунтов пяток переслать, да вот что-то не шлют.
— Не знаю, что
за колчедан такой, не слыхивал… —
отвечал Патап Максимыч.
— Домового закармливать, — бойко
отвечала красивая, пышущая здоровьем и силой Марьюшка, головщица правого клироса, после Фленушки первая баловница всей обители. На руках ее носили и старые матери и молодые белицы
за чудный голос. Подобного ему не было по всем скитам керженским, чернораменским.
— Ну и пойду, — смеясь,
отвечала Марья, накидывая на голову большой ковровый платок. — Ну и пойду… Благодарим покорно
за угощенье, матушка Виринея, — низко поклонившись, прибавила она и, припрыгивая, побежала к двери.
— В два часа
за полночь велела я в било ударить, —
отвечала мать Аркадия. — Когда собрались, когда что — в половине третьего пение зачали. А пели, матушка, утреню по минеи. У местных образов новы налепы горели, что к Рождеству были ставлены, паникадила через свечу зажигали.
—
За Пасху, матушка, хватит, а к лету надо будет новых доспеть, —
отвечала казначея.
— Приехала, матушка, в ту пятницу прибыла, —
ответила казначея. — Расчет во всем подала как следует — сто восемьдесят привезла,
за негасимую должны оставались. Да гостинцу вам, матушка, Силантьевы с нею прислали: шубку беличью, камлоту на ряску, ладану росного пять фунтов с походом, да масла бутыль, фунтов, должно быть, пятнадцать вытянет. Завтра обо всем подробно доложу, а теперь не пора ли вам и покою дать? Устали, чай, с дороги-то?
— Аминь, —
ответила стоявшая середи часовни
за налоем белица, исправлявшая должность канонарха. Неспешно, истово отчеканивая каждое слово, начала она чтение часов.
— Э, полноте, матушка, —
ответила Марья Гавриловна. — Разве
за тем я в обитель приехала, чтоб по гостям на пиры разъезжать? Спокой мне нужен, тихая жизнь… Простите, матушка, — прибавила она, поклонясь игуменье и намереваясь идти домой.
— Поминайте жениха без сумнения, — громко
ответила Манефа. — Инославных
за упокой поминать не подобает, а
за здравие можно. Молимся же
за державного,
за боляры и
за вои.
Письмо из Москвы пришло, писал Евграф Макарыч, что отец согласен дать ему благословенье, но наперед хочет познакомиться с Гаврилой Маркелычем и с будущей невесткой. Так как наступала Макарьевская ярмарка, Евграф Макарыч просил Залетова приехать в Нижний с Марьей Гавриловной. Тут только сказали Маше про сватовство.
Ответила она обычными словами о покорности родительской воле:
за кого, дескать, прикажете, тятенька,
за того и пойду, а сама резвей забегала по саду, громче и веселей запела песни свои.
Наследники, очень довольные ее непритязательностью, хотя и называвшие ее
за то дурой, кредиторы, которым с другого без споров и скидок вряд ли можно было получить свои деньги, писали к ней ласковые письма, она не
отвечала.
— Вестимо, так, —
ответила Манефа и, немного помолчав, заговорила ласкающим голосом: — А я все насчет братца-то, сударыня Марья Гавриловна. Очень уж он скорбит, что
за суетами да недосугами не отписал вам письмеца, на именины-то не позвал. Так скорбит, так кручинится, не поставили бы ему в вину.
— Взял человечка, да не знаю, выйдет ли толк, —
отвечала Манефа. — Парень, сказывают, по ихним делам искусный, да молод больно… И то мне
за диковинку, что братец так скоро решился приказчиком его сделать. По всяким делам, по домашним ли, по торговым ли, кажись, он у нас не торопыга, а тут его ровно шилом кольнуло, прости Господи, сразу решил… Какую-нибудь неделю выжил у него парень в работниках, вдруг как нежданный карась в вершу попал… Приказчиком!..
— А были при том деле, матушка, трое, —
отвечала Таифа, — новый приказчик Патапа Максимыча да Дюков купец, а он прежде в остроге
за фальшивые деньги сидел, хоть и не приличон остался.
Марья Гавриловна согласилась на упрашивание Фленушки и на другой же день обещалась написать к Патапу Максимычу. К тому ж она получила от него два письма, но не успела еще
ответить на них в хлопотах
за больной Манефой.
— Не знаю, что
за «вихорево гнездо» такое, —
отвечал Алексей.