Неточные совпадения
Нащепав лучины,
обратился Трифон
к старшему сыну, что во все время родительской перебранки молча в углу сидел, оттачивая токарный снаряд.
— А тебе тоже бы молчать, спасенная душа, — отвечал Патап Максимыч сестре, взглянув на нее исподлобья. — Промеж мужа и жены советниц не надо. Не люблю, терпеть не могу!.. Слушай же, Аксинья Захаровна, — продолжал он, смягчая голос, — скажи стряпухе Арине, взяла бы двух баб на подмогу. Коли нет из наших работниц ловких на стряпню, на деревнях поискала бы. Да вот Анафролью можно прихватить. Ведь она у тебя больше при келарне? —
обратился он
к Манефе.
— Знамо, не сама пойдешь, — спокойно отвечал Патап Максимыч. — Отец с матерью вживе — выдадут. Не век же тебе в девках сидеть… Вам с Паранькой не хлеб-соль родительскую отрабатывать, — засиживаться нечего. Эка, подумаешь, девичье-то дело какое, — прибавил он,
обращаясь к жене и
к матери Манефе, — у самой только и на уме, как бы замуж, а на речах: «не хочу» да «не пойду».
— Ну, вот и слава Богу, — весело проговорила Аксинья Захаровна. — Будут сироты с блинами на Масленице. А как же бедные-то обители, Максимыч? — продолжала она,
обращаясь к мужу. — И тамошним старицам блинков тоже захочется.
На Рогожское хочу пелену-то послать, — продолжала она,
обращаясь к Патапу Максимычу.
— Заперлась, — грустно сказала Аксинья Захаровна,
обращаясь к Фленушке.
— Ну, неча делать, сходи наверх, Алексеюшка, — сказал Патап Максимыч. — Где пяльцы-то у тебя? — спросил он,
обращаясь к Фленушке.
— Груня, а ты стукнешь по сорокатравчатой али нет? — спросил Патап Максимыч,
обращаясь с усмешкой
к Аграфене Петровне.
— Добрый парень, неча сказать, — молвила Аксинья Захаровна,
обращаясь к Ивану Григорьичу, — на всяку послугу по дому ретивый и скромный такой, ровно красная девка! Истинно, как Максимыч молвил, как есть родной. Да что, куманек, — с глубоким вздохом прибавила она, — в нонешне время иной родной во сто раз хуже чужого. Вон меня наградил Господь каким чадушком. Братец-то родимый… Напасть только одна!
— Не в кабаке, чай, будет, не перед стойкой, — отвечал Патап Максимыч. — Напиться не дам. А то, право, не ладно, как Снежковы после проведают, что в самое то время, как они у нас пировали, родной дядя на запоре в подклете, ровно какой арестант, сидел. Так ли, кум, говорю? — прибавил Чапурин,
обращаясь к Ивану Григорьичу.
— Непутный! — молвила Аксинья Захаровна, подавая брату чашку лянсина. — Тоже чаю!.. Не в коня корм!.. Алексеюшка, — продолжала она,
обращаясь к Лохматому, — пригляди хоть ты за ним, голубчик, как гости-то приедут… Не допускай ты его
к тому столу, не то ведь разом насвищется.
— У Семена Елизарыча, — продолжал он,
обращаясь к Аксинье Захаровне, — сынки-то во фраках, сударыня, щеголяют, — знаете, в этакой куртке с хвостиками?..
Во время родов мать Платонида не отходила от Матренушки. Зажгла перед иконами свечу богоявленскую и громко, истово, без перерывов, принялась читать акафист Богородице, стараясь покрывать своим голосом стоны и вопли страдалицы. Прочитав акафист,
обратилась она
к племяннице, но не с словом утешения, не с словом участия. Небесной карой принялась грозить Матренушке за проступок ее.
— Как же ты вечор говорил, что мы едем на сивер? —
обратился Патап Максимыч
к Стуколову.
— Покажь-ка, ваше степенство, твою матку, — молвил дядя Онуфрий,
обращаясь к Стуколову.
— А я так знаю, — молвил дядя Онуфрий,
обращаясь к паломнику. — Знаю, отчего вечор твоя матка на сторону воротила… Коли хочешь, скажу, чтобы мог ты понимать тайную силу Божию… Когда смотрел в матку-то, в котором часу?
— А тебя кто научил? —
обратился Патап Максимыч
к Онуфрию.
— Народец! — с досадой молвил Патап Максимыч,
обращаясь к Стуколову. — Что тут станешь делать?
— Говорите же, сколько надо вам за проводника? Три целковых хотите? — сказал Патап Максимыч,
обращаясь к лесникам.
— О чем же спорили вы да сутырили [Сутырить, сутырничать — спорить, вздорить, придираться, а также кляузничать. Сутырь — бестолковый спор.] столько времени? — сказал Патап Максимыч,
обращаясь к артели. — Сулил я вам три целковых, об волочках и помина не было, у вас же бы остались. Теперь те же самые деньги берете. Из-за чего ж мы время-то с вами попусту теряли?
Патап Максимыч, выйдя на середку зимницы, спросил,
обращаясь к артели...
— Экой ты удатной какой, господин купец, — молвил дядя Онуфрий. — Кого облюбовал, тот тебе и достался… Ну, ваше степенство, с твоим бы счастьем да по грибы ходить… Что ж, одного Артемья берешь аль еще конаться [Конаться — жребий метать.] велишь? — прибавил он,
обращаясь к Патапу Максимычу.
— Дело говоришь, — заметил дядя Онуфрий, — лишний человек в пути не помеха. Кидай, ребята! — промолвил он,
обращаясь к лесникам, снова принимаясь за шапку.
Патап Максимыч, посмотрев на Петряя, подумал, что от подростка в пути большого проку не будет. Заметив, что не только дядя Онуфрий, но и вся артель недовольна, что «подсыпке» ехать досталось, сказал,
обращаясь к лесникам...
— Ну, рассказывай, какие у вас тут клады, — через несколько времени сказал он,
обращаясь к Артемию.
Стуколов искоса взглянул на него: «Не суйся, дескать, куда не спрашивают», — и продолжал,
обращаясь к Патапу Максимычу...
Кончилось повечерие. Проговорил отпуст отец Михаил и
обратился к старцам...
Задумался Чапурин…
Обращаясь к отцу Михаилу, сказал он...
— Аль уж в самом деле попрощаться с матушкой-то? — смеясь, молвила,
обращаясь к подругам, головщица и, приняв степенный вид, стала перед образами класть земные поклоны, творя вполголоса обычную молитву прощения. Кончив ее, Марьюшка
обратилась к матушке Виринее, чинно сотворила перед нею два уставные «метания», проговоривши вполголоса...
Подай-ка мочку, Евдокеюшка, — промолвила мать Виринея,
обращаясь к племяннице и садясь за гребень.
— Не слыхали ль чего, не гневается ли она на Патапа Максимыча? —
обращаясь ко всем, спросила мать Манефа. — За хлопотами совсем позабыл
к ней письмо отписать, в гости позвать ее… Уж так он кручинится, так кручинится…
— Завтра после часов надо сходить
к ней, повидаться, гостинцы снести, — озабоченно говорила Манефа. — А вам, матери и девицы, Аксинья Захаровна тоже гостинцев прислала за то, что хорошо ее ангелу праздновали, по рублю на сестру пожаловала, опричь иного. Завтра, мать Таифа, — прибавила она,
обращаясь к казначее, — возы придут. Прими по росписи… Фленушка, у тебя никак роспись-то?
— Ты писала? — нахмурившись,
обратилась Манефа
к Фленушке.
— Верченая девка! Егоза!.. — заворчала Манефа, и,
обращаясь к матерям, прибавила: — Давно ли, кажись, из обители, а поглядели бы вы, какова стала моя племяннинка.
— Вам, матушка, завтра в баньку не сходить ли? Да редечкой велели бы растереть себя, — сказала,
обращаясь к игуменье, ключница мать София.
— Спаси тебя Христос, Софьюшка, — отвечала игуменья. — Постели-ка ты мне на лежаночке, да потри-ка мне ноги-то березовым маслицем. Ноют что-то. Ну, что, Марьюшка, — ласково
обратилась Манефа
к головщице, — я тебя не спросила: как ты поживала? Здорова ль была, голубка?
— Ну, ступайте-ка, девицы, спать-ночевать, — сказала Манефа,
обращаясь к Фленушке и Марьюшке. — В келарню-то ужинать не ходите, снежно, студено. Ехали мы, мать София, так лесом-то ничего, а на поляну как выехали, такая метель поднялась, что свету Божьего не стало видно. Теперь так и метет… Молви-ка, Фленушка, хоть Наталье, принесла бы вам из келарни поужинать, да яичек бы, что ли, сварили, аль яиченку сделали, молочка бы принесла. Ну, подите со Христом.
— Здравствуйте о Христе Исусе, — сказала она,
обращаясь к сиротам.
— По муку да по крупу на базар вам ездить не надо, — продолжала мать Манефа не допускающим противоречия голосом. — Нечего время попусту тратить. Отпусти, Таифа, сиротам на каждый двор муки да масла. Сняточков прибавь, судачка вяленого да пшеничной мучки на пряженцы. Разочти, чтоб на каждый двор по рублю с четвертью приходилось. По четверти от нашей худости примите, — промолвила Манефа,
обращаясь к сиротам.
— Пожалуй, что из них, — молвил Гаврила Маркелыч. — Старика-то Макар Тихоныч зовут; люди богатые, в миллионе… Вот бы тебе, Маша, такого молодца подцепить, — прибавил он,
обращаясь к дочери.
Ужинать сели. Как водится, жениха с невестой рядом посадили, по другую сторону невесты уселся Макар Тихоныч. Беседа шла веселая, вино рекой лилось — хорошо пировали. Вдоволь угостился Макар Тихоныч, поминутно сыпал шутками. В конце стола, взглянув на невесту, сказал,
обращаясь к Гавриле Маркелычу...
— Царство Небесное!.. — набожно перекрестясь, молвила Марья Гавриловна. — Добрый был человек, хороший. Марьюшка, — прибавила она,
обращаясь к головщице, — возьми-ка там у меня в спальне у икон поминанье. Запиши, голубушка, за упокой. Егором, никак, звали? —
обратилась она
к Манефе.
Потом, сев на лавку,
обратилась к Пантелею...
— Что за тайности? — не совсем довольным голосом спросила Манефа. — Ступай покаместь вон, Софьюшка, — прибавила она,
обращаясь к ключнице.
— Маркела и пошлем, — решил Патап Максимыч. — Ступайте, однако, вы по местам, — прибавил он,
обращаясь к жене и дочерям.
Встал Патап Максимыч,
к окну подошел. Ночь темная, небо черное, пó небу все звезды, звезды — счету им нет. Тихо мерцают, будто играют в бесконечной своей высоте. Задумчиво глядит Патап Максимыч то в темную даль, то в звездное небо. Глубоко вздохнув,
обратился к Аксинье Захаровне...
— Судьбы Господни! — набожно сказала Аксинья Захаровна, взглянув на иконы и перекрестясь. — Ты, Господи, все строишь, ими же веси путями!.. Пойдем
к отцу, — прибавила она,
обращаясь к дочери. — Он рад будет…
— Господу изволившу, обыде мя болезнь смертная… Но не хотяй смерти грешнику, да
обратится душа
к покаянию, он, сый человеколюбец, воздвиг мя от одра болезненного. Исповедуя неизреченное его милосердие, славлю смотрение Создателя, пою и величаю Творца жизнодавца, дондеже есмь. Вас же молю, отцы, братие и сестры о Христе Исусе, помяните мя, убогую старицу, во святых молитвах своих, да простит ми согрешения моя вольная и невольная и да устроит сам Спас душевное мое спасение…
— А тебе, мать Назарета, послушание, — сказала Манефа,
обращаясь к одной из степенных стариц, — пригляди за белицами. Пусть их маленько сегодня разгуляются, на всполье сходят…
— Знаю я их лучше вас, — строго промолвила Манефа. — Чуть недогляди, тотчас бесовские игрища заведут… Плясание пойдет, нечестивое скакание, в долони плескание и всякие богомерзкие коби [Волхование, погань, скверность.]. Нечего рыло-то кривить, — крикнула она на Марью головщицу, заметив, что та переглянулась с Фленушкой. — Телегу нову работную купили? —
обратилась Манефа
к казначее.