Неточные совпадения
Ну,
да им нельзя, хорошего отца дети; нельзя!..
— Не учил отец смолоду, зятю не научить, как в коломенску версту он вытянулся, — сказал на то Патап Максимыч. — Мало я возился с ним?
Ну,
да что поминать про старое? Приглядывать только надо, опять бы чего в кабак со двора не стащил.
—
Ну, ступай, ступай — проспись…
Да ступай же!.. — прикрикнул Патап Максимыч, заметив, что Никифор и не думает выходить из сеней.
Самый первый токарь, которым весь околоток не нахвалится, пришел наниматься незваный, непрошеный!.. Не раз подумывал Чапурин спосылать в Поромово к старику Лохматому — не отпустит ли он, при бедовых делах, старшего сына в работу,
да все отдумывал… «
Ну, а как не пустит,
да еще после насмеется, ведь он, говорят, мужик крутой и заносливый…» Привыкнув жить в славе и почете, боялся Патап Максимыч посмеху от какого ни на есть мужика.
Ну, при ней, известно дело, все чинно
да пристойно: стихиры запоем, и ни едина девица не улыбнется, а только за дверь матушка, дым коромыслом.
—
Да все из-за этого австрийского священства! — сказала Фленушка. — Мы, видишь ты, задумали принимать, а Глафирины не приемлют, Игнатьевы тоже не приемлют.
Ну и разорвались во всем: друг с дружкой не видятся, общения не имеют, клянут друг друга. Намедни Клеопатра от Жжениных к Глафириным пришла,
да как сцепится с кривой Измарагдой; бранились, бранились,
да вповолочку! Такая теперь промеж обителей злоба, что смех и горе.
Да ведь это одни только матери сварятся, мы-то потихоньку видаемся.
—
Да полно ж тебе, Максимыч, мучить ее понапрасну, — сказала Аксинья Захаровна. — Ты вот послушай-ка, что я скажу тебе, только не серчай, коли молвится слово не по тебе. Ты всему голова, твоя воля, делай как разумеешь, а по моему глупому разуменью, деньги-то, что на столы изойдут, нищей бы братии раздать,
ну хоть ради Настина здоровья
да счастья. Доходна до Бога молитва нищего, Максимыч. Сам ты лучше меня знаешь.
Ну, и захудала обитель: беднеть
да беднеть зачала.
—
Да так, на всякий случай. Может быть, пригодится, — отвечала Фленушка. —
Ну, к примеру сказать, весточку какую велишь передать, так я уж и знаю, куда нести.
—
Ну, это еще посмотрим, разлучат ли тебя, нет ли с Алешкой, — молвила Фленушка. — Всех проведем, всех одурачим, свадьбу «уходом» сыграем. Надейся на меня
да слушайся, все по хотенью нашему сбудется.
— Добрая она у нас, Фленушка, и смиренная, даром что покричит иной раз, — сказала Настя. — Сил моих не станет супротив мамыньки идти… Так и подмывает меня, Фленушка, всю правду ей рассказать… что я…
ну,
да про него…
—
Да отстань же, Настя!.. Полно!..
Ну, будет, будет, — говорила Фленушка, отстраняясь от ее ласк и поцелуев. —
Да отстань же, говорят тебе… Ишь привязалась, совсем задушила!
— Что ты, окстись! — возразила Никитишна. — Ведь у лося-то, чай, и копыто разделенное, и жвачку он отрыгает. Макария преподобного «житие» читал ли? Дал бы разве Божий угодник лося народу ясти, когда бы святыми отцами не было того заповедано…
Да что же про своих-то ничего не скажешь? А я, дура, не спрошу.
Ну, как кумушка поживает, Аксинья Захаровна?
— Какое у тебя приданое? — смеясь, сказал солдатке Никифор. —
Ну так и быть, подавай росписи: липовы два котла,
да и те сгорели дотла, сережки двойчаты из ушей лесной матки, два полотенца из березова поленца,
да одеяло стегано алого цвету, а ляжешь спать, так его и нету, сундук с бельем
да невеста с бельмом. Нет, таких мне не надо — проваливай!
— А ну-ка, докажи! — кричала Мавра. — А ну-ка, докажи! Какие такие проезжающие попы?.. Что это за проезжающие?.. Я церковница природная, никаких ваших беглых раскольницких попов знать не знаю, ведать не ведаю…
Да знаешь ли ты, что за такие слова в острог тебя упрятать могу?.. Вишь, какой муж выискался!.. Много у меня таких мужьев-то бывало!.. И знать тебя не хочу, и не кажи ты мне никогда пьяной рожи своей!..
— Помни, а я не забуду, — ворчал Микешка, уходя на двор. — Вишь, девушник какой! А она-то, спасенница-то!
Ну, девка! Ай
да Фленушка!
— Вот вам отцовский наказ, — молвил детям Иван Григорьич, — по утрам и на сон грядущий каждый день молитесь за здравье рабы Божьей Агриппины. Слышите? И Маша чтобы молилась.
Ну,
да я сам ей скажу.
Ну,
да у меня глаз-от легкий, не бойся.
—
Да не хмурься же, Настенька! — шепотом молвила крестнице Никитишна, наклонясь к ней будто для того, чтоб ожерелье на шее поправить. — Чтой-то ты, матка, какая сидишь?.. Ровно к смерти приговоренная… Гляди у меня веселей!..
Ну!..
—
Ну,
да хоть и без ушков, а все же медаль, почесть, значит…
«Матушка, кричит, совсем нагие!»
Да и
ну нас турить вон из гостиной.
—
Да что ты… Полно!.. Господь с тобой, Яким Прохорыч, — твердил Патап Максимыч, удерживая паломника за руку. — Ведь он богатый мельник, — шутливо продолжал Чапурин, — две мельницы у него есть на море, на окияне. Помол знатный: одна мелет вздор, другая чепуху…
Ну и пусть его мелют… Тебе-то что?
— Полно же, полно, ступай… Спи, говорят тебе, — молвил Патап Максимыч. —
Да ну же… Тебе говорят…
— Что же это ты, на срам, что ли, хочешь поднять меня перед гостями?.. А?.. На смех ты это делаешь, что ли?..
Да говори же, спасенница… Целый, почитай, вечер с гостями сидела, все ее видели, и вдруг, ни с того ни с сего, ночью, в самые невесткины именины, домой собраться изволила!.. Сказывай, что на уме?..
Ну!..
Да что ты проглотила язык-от?
— То-то и есть! — сказал Стуколов. — Без умелых людей как за такое дело приниматься? Сказано: «Божьей волей свет стоит, человек живет уменьем». Досужество
да уменье всего дороже… Вот ты и охоч золото добывать,
да не горазд —
ну и купи досужество умелых людей.
—
Да отвяжись ты совсем, — с нетерпением крикнул Патап Максимыч, —
ну, пущай его в подклете обедает!.. Ты этого парня понять не можешь. Другого такого не сыщешь… Можешь ли ты знать, какие я насчет его мысли имею?
—
Ну их, бабья-то! — отвечал Захар. — Терпеть не могу. Девки не в пример лучше. С ними забавней — смехи
да песни, а бабы что! Только клохчут
да хнычут… Само последнее дело!
— Экой ты удатной какой, господин купец, — молвил дядя Онуфрий. — Кого облюбовал, тот тебе и достался…
Ну, ваше степенство, с твоим бы счастьем
да по грибы ходить… Что ж, одного Артемья берешь аль еще конаться [Конаться — жребий метать.] велишь? — прибавил он, обращаясь к Патапу Максимычу.
—
Ну, говори, рассказывай, — молвил Патап Максимыч. — Смолоду охотник я до сказок бывал… Отчего на досуге
да на старости лет и не послушать ваших россказней.
— Как же будет у нас? — продолжал Патап Максимыч. — Благословляй, что ли, свят муж, к ловцам посылать?.. Рыбешка здесь редкостная, янтарь янтарем…
Ну, Яким Прохорыч, так уж и быть, опоганимся,
да вплоть до Святой и закаемся… Право же говорю, дорожным людям пост разрешается… Хоть Манефу спроси… На что мастерица посты разбирать, и та в пути разрешает.
Ну и спасают ее от муки вечныя икрой
да балыками, жертвуют всем, что есть, на потребу бездонного иноческого стомаха…
Навалил, поди, песку в горшок,
да и
ну калить!..
— Как возможно, любезненькой ты мой!.. Как возможно, чтобы весь монастырь про такую вещь знал?.. — отвечал отец Михаил. — В огласку таких делов пускать не годится… Слух-то по скиту ходит, много болтают,
да пустые речи пустыми завсегда и остаются. Видят песок, а силы его не знают, не умеют, как за него взяться… Пробовали, как Силантий же, в горшке топить;
ну, известно, ничего не вышло; после того сами же на смех стали поднимать, кто по лесу золотой песок собирает.
— Хоть бы тысчонок десять с Патапа слупить, — молвил паломник. — И за то бы можно было благодарить Создателя…
Ну,
да утро вечера мудренее — прощай, Самсон Михайлыч.
— Ах, отче, отче, — покачивая головой, сказал отцу Михаилу паломник. — Люди говорят — человек ты умный, на свете живешь довольно, а того не разумеешь, что на твоем товаре торговаться тебе не приходится.
Ну, не возьму я твоих картинок, кому сбудешь?.. Не на базар везти!.. Бери
да не хнычь… По рублику пристегну беззубому на орехи… Неси скорее.
Задумался Патап Максимыч. Не клеится у него в голове, чтоб отец Михаил стал обманом
да плутнями жить, а он ведь тоже уверял… «
Ну пущай Дюков, пущай Стуколов — кто их знает, может, и впрямь нечистыми делами занимаются, — раздумывал Патап Максимыч, — а отец-то Михаил?.. Нет, не можно тому быть… старец благочестивый, игумен домовитый… Как ему на мошенстве стоять?..»
— И из городу были, и из деревень были, и купцы были: всякие были.
Да ну их — Господь с ними. Вы-то как без меня поживали? — спросила Манефа.
— Спаси тебя Христос, Софьюшка, — отвечала игуменья. — Постели-ка ты мне на лежаночке,
да потри-ка мне ноги-то березовым маслицем. Ноют что-то.
Ну, что, Марьюшка, — ласково обратилась Манефа к головщице, — я тебя не спросила: как ты поживала? Здорова ль была, голубка?
—
Ну, ступайте-ка, девицы, спать-ночевать, — сказала Манефа, обращаясь к Фленушке и Марьюшке. — В келарню-то ужинать не ходите, снежно, студено. Ехали мы, мать София, так лесом-то ничего, а на поляну как выехали, такая метель поднялась, что свету Божьего не стало видно. Теперь так и метет… Молви-ка, Фленушка, хоть Наталье, принесла бы вам из келарни поужинать,
да яичек бы, что ли, сварили, аль яиченку сделали, молочка бы принесла.
Ну, подите со Христом.
—
Ну, вот за этот за подарочек так оченно я благодарна, — молвила Марьюшка. — А то узорами-то у нас больно стало бедно, все старые
да рваные…
Да что ж ты, Фленушка, не рассказываешь, как наши девицы у родителей поживают. Скучненько, поди: девиц под пару им нет, все одни
да одни.
— Не разберешь, — ответила Фленушка. — Молчит все больше. День-деньской только и дела у нее, что поесть
да на кровать. Каждый Божий день до обеда проспала, встала — обедать стала, помолилась
да опять спать завалилась. Здесь все-таки маленько была поворотливей.
Ну, бывало, хоть к службе сходит, в келарню, туда, сюда, а дома ровно сурок какой.
— Ей-Богу, право, — продолжала головщица. —
Да что? Одно пустое это дело, Фленушка. Ведь без малого целый год глаз не кажет окаянный… Ему что? Чай, и думать забыл… А тут убивайся, сохни… Не хочу,
ну его к ляду!.. Эх, беднота, беднота!.. — прибавила она, горько вздохнув. — Распроклятая жизнь!
—
Да так-то оно так, Фленушка, — в раздумье говорила Марьюшка. —
Ну а как Патап Максимыч проведает, тогда что?
Ну,
да ваше дело иное, Марья Гавриловна, хоть и знали горе, все-таки ваша жизнь иная была, — глубоко вздохнув, прибавила Манефа.
Он ей слово, она пяток,
да вдруг и брякни отцу такое слово: «Я, дескать, в скиты пойду, иночество надену…»
Ну какая она черноризница, сами посудите!..
— Ай
да приказчик!..
Да у тебя, видно, целому скиту спуску нет… Намедни с Фленушкой, теперь с этой толстухой!.. То-то я слышу голоса: твой голос и чей-то девичий… Ха-ха-ха! Прилипчив же ты, парень, к женскому полу!.. На такую рябую рожу и то польстился!..
Ну ничего, ничего, паренек: быль молодцу не укор, всяку дрянь к себе чаль, Бог увидит, хорошеньку пошлет.
— И чувствуй… Должон чувствовать, что хозяин возлюбил… Понимай…
Ну,
да теперь не про то хочу разговаривать… Вот что… Только сохрани тебя Господи и помилуй, коли речи мои в люди вынесешь!..
Ну,
да что до поры поминать?..
—
Ну, как хочешь, — отвечал Патап Максимыч. —
Да неужто тебя пешком пустить?.. Вели буланку запречь, отъезжай.
Да теплей одевайся, теперь весна, снег сходит. Долго ль лихоманку нажить?
— Горе мое, мамынька, великое, беда моя неизбывная!.. Не выплакать того горя до смерти!.. А я-то все одна
да одна, не с кем разделить моего горя-беды…
Ну и полегчало маленько на сердце… Фленушку увижу, хоть с ней чуточку развею печали мои.