Неточные совпадения
Притаив дыханье, глаз не спускали они
с чашки, наполненной водою и поставленной у божницы: как наступит Христово крещенье, сама собой вода колыхнется и небо растворится; глянь в раскрытое на един миг небо и помолись Богу:
чего у него
ни попросишь, все даст.
—
Что тебе, Максимыч, слушать глупые речи мои? — молвила на то Аксинья Захаровна. — Ты голова. Знаю,
что ради меня, не ради его, непутного, Микешку жалеешь. Да сколь же еще из-за него, паскудного, мне слез принимать, глядя на твои к нему милости? Ничто ему, пьянице,
ни в прок,
ни в толк нейдет. Совсем, отято́й, сбился
с пути. Ох, Патапушка, голубчик ты мой, кормилец ты наш, не кори за Микешку меня, горемычную. Возрадовалась бы я, во гробу его видючи в белом саване…
—
Ни за
что на свете не подам объявления,
ни за
что на свете не наведу суда на деревню. Суд наедет, не одну мою копейку потянет, а миру и без того туго приходится. Лучше ж я как-нибудь,
с Божьей помощью, перебьюсь. Сколочусь по времени
с деньжонками, нову токарню поставлю. А злодея,
что меня обездолил, — суди Бог на страшном Христовом судилище.
Слюбится
с молодцом белица, выдаст ему свою одежду и убежит венчаться в православную церковь: раскольничий поп такую чету
ни за
что не повенчает.
— Вот еще! Одного! — вспыхнула Фленушка. — Он станет насмехаться, а ты его люби. Да
ни за
что на свете! Ваську Шибаева полюблю — так вот он и знай, —
с лукавой усмешкой, глядя на приятельницу, бойко молвила Фленушка.
— Да, — вступилась мать Манефа, — в нынешнее время куда как тяжко приходится жить сиротам. Дороговизна!..
С каждым днем все дороже да дороже становится, а подаяния сиротам, почитай, нет никакого. Масленица на дворе —
ни гречневой мучки на блины,
ни маслица достать им негде. Такая бедность, такая скудость,
что един только Господь знает, как они держатся.
После этого Алексей несколько раз виделся
с Фленушкой. И каждый раз передавала она ему поклоны от Насти и каждый раз уверяла его,
что Настя до́веку его не разлюбит и, кроме его,
ни за кого замуж не пойдет.
— Нет, нет,
ни за
что на свете!.. —
с жаром заговорила Настя. — Удавлюсь, либо камень на шею да в воду, а за тем женихом,
что тятя на базаре сыскал, я не буду…
— Говорил,
что в таких делах говорится, — отвечала Фленушка. —
Что ему без тебя весь свет постыл,
что иссушила ты его,
что с горя да тоски деваться не знает куда и
что очень боится он самарского жениха. Как я
ни уверяла,
что опричь его
ни за кого не пойдешь, — не верит. Тебе бы самой сказать ему.
Хоть
ни в
чем не нуждалась Никитишна, но всегда не только
с охотой, но
с большой даже радостью езжала к городовым купцам и к деревенским тысячникам столы строить, какие нужны бывали: именинные аль свадебные, похоронные аль поминальные, либо на случай приезда важных гостей.
Уж как, кажется,
ни колотил Никифор жены своей, уж как, кажется,
ни постыла она ему была за то,
что сама навязалась на шею и обманом повенчалась
с ним, а жалко стало ему Мавры, полюбилась тут она ему
с чего-то. Проклятого разлучника, скоробогатовского целовальника, так бы и прошиб до смерти…
Новые соседи стали у того кантауровца перенимать валеное дело, до того и взяться за него не умели; разбогатели ли они, нет ли, но за Волгой
с той поры «шляпка́» да «верховки» больше не валяют, потому
что спросу в Тверскую сторону вовсе не стало, а по другим местам шляпу тверского либо ярославского образца
ни за
что на свете на голову не наденут — смешно, дескать, и зазорно.
Так они ее любили,
что ни за какие блага не покинули б в деревне
с домовницей, чтоб потом, живучи в ярмарке, день и ночь думать и передумывать, не случилось ли
чего недоброго
с ненаглядной их дочуркой.
— Слушай, Аксинья, — говорил хозяйке своей Патап Максимыч, —
с самой той поры, как взяли мы Груню в дочери, Господь, видимо, благословляет нас. Сиротка к нам в дом счастье принесла, и я так в мыслях держу:
что ни подал нам Бог, — за нее, за голубку, все подал. Смотри ж у меня, — не ровен час, все под Богом ходим, — коли вдруг пошлет мне Господь смертный час, и не успею я насчет Груни распоряженья сделать, ты без меня ее не обидь.
Понимал Патап Максимыч,
что за бесценное сокровище в дому у него подрастает. Разумом острая, сердцем добрая, ко всему жалостливая, нрава тихого, кроткого, росла и красой полнилась Груня. Не было человека, кто бы, раз-другой увидавши девочку, не полюбил ее. Дочери Патапа Максимыча души в ней не чаяли, хоть и немногим была постарше их Груня, однако они во всем ее слушались.
Ни у той,
ни у другой никаких тайн от Груни не бывало. Но не судьба им была вместе
с Груней вырасти.
Сидел Стуколов, склонив голову, и, глядя в землю, глубоко вздыхал при таких ответах. Сознавал,
что, воротясь после долгих странствий на родину, стал он в ней чужанином. Не то
что людей, домов-то прежних не было; город, откуда родом был, два раза дотла выгорал и два раза вновь обстраивался.
Ни родных,
ни друзей не нашел на старом пепелище — всех прибрал Господь. И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «Не временем годы долги — долги годы отлучкой
с родной стороны».
— Горько мне стало на родной стороне.
Ни на
что бы тогда не глядел я и не знай куда бы готов был деваться!.. Вот уже двадцать пять лет и побольше прошло
с той поры, а как вспомнишь, так и теперь сердце на клочья рваться зачнет… Молодость, молодость!.. Горячая кровь тогда ходила во мне… Не стерпел обиды, а заплатить обидчику было нельзя… И решил я покинуть родну сторону, чтоб в нее до гробовой доски не заглядывать…
Алексей проснулся из забытья. Все время сидел он, опустя глаза в землю и не слыша,
что вокруг его говорится… Золото, только золото на уме у него… Услышав хозяйское слово и увидя Никифора, встал. «Волк» повернул назад и, как
ни в
чем не бывало,
с тяжелым вздохом уселся у печки, возле выхода в боковушку. И как же ругался он сам про себя.
Умаливал, упрашивал Патап Максимыч старинного друга-приятеля переночевать у него, насилу уговорил. Согласился Стуколов
с условием,
что не увидит больше Снежковых,
ни старого,
ни молодого. Возненавидел он их.
Ни слова не молвил Патап Максимыч. «
Что ж это за срам такой? — рассуждает он сам
с собою. — Как же это жену-то свою голую напоказ чужим людям возить?.. Неладно, неладно!..»
—
Что же это ты, на срам,
что ли, хочешь поднять меня перед гостями?.. А?.. На смех ты это делаешь,
что ли?.. Да говори же, спасенница… Целый, почитай, вечер
с гостями сидела, все ее видели, и вдруг,
ни с того
ни с сего, ночью, в самые невесткины именины, домой собраться изволила!.. Сказывай,
что на уме?.. Ну!.. Да
что ты проглотила язык-от?
Нечего делать. Осталась Манефа под одной кровлей
с Якимом Прохорычем… Осталась среди искушений… Не под силу ей против брата идти: таков уродился —
чего ни захочет, на своем поставит.
Заперли рабу Божию в тесную келийку. Окроме матери Платониды да кривой старой ее послушницы Фотиньи, никого не видит, никого не слышит заточенница… Горе горемычное, сиденье темничное!.. Где-то вы, дубравушки зеленые, где-то вы, ракитовые кустики, где ты, рожь-матушка зрелая — высокая, овсы, ячмени усатые,
что крыли добра молодца
с красной девицей?.. Келья высокая, окна-то узкие
с железными перекладами:
ни выпрыгнуть,
ни вылезти… Нельзя подать весточку другу милому…
— Молчи ты, какое тут еще ружье! Того и гляди сожрут… — тревожно говорил Патап Максимыч. — Глянь-ка, глянь-ка, со всех сторон навалило!.. Ах ты, Господи, Господи!.. Знать бы да ведать,
ни за
что бы не поехал… Пропадай ты и
с Ветлугой своей!..
Огонь в тепленке почти совсем потух. Угольки, перегорая, то светились алым жаром, то мутились серой пленкой. В зимнице было темно и тихо — только и звуков,
что иной лесник всхрапывает, как добрая лошадь, а у другого вдруг
ни с того
ни с сего душа носом засвистит.
— Да как же?.. Поедет который
с тобой, кто за него работать станет?.. Тем артель и крепка,
что у всех работа вровень держится, один перед другим
ни на макову росинку не должон переделать аль недоделать… А как ты говоришь, чтоб из артели кого в вожатые дать, того никоим образом нельзя… Тот же прогул выйдет, а у нас прогулов нет, так и сговариваемся на суйме [Суйм, или суем (однородно со словами сонм и сейм), — мирской сход, совещанье о делах.], чтоб прогулов во всю зиму не было.
— Это уж не мое дело,
с артелью толкуй. Как она захочет, так и прикажет, я тут
ни при
чем, — ответил дядя Онуфрий.
Тут пошевни заехали в такую чащу,
что ни вбок,
ни вперед. Мигом выскочили лесники и работники и в пять топоров стали тяпать еловые сучья и лапы.
С полчаса провозились, покаместь не прорубили свободной просеки. Артемий опять присел на облучке саней Патапа Максимыча.
— Нашему брату этого нельзя, — молвил Патап Максимыч. — Живем в миру, со всяким народом дела бывают у нас; не токма
с церковниками —
с татарами иной раз хороводимся… И то мне думается,
что хороший человек завсегда хорош, в какую бы веру он
ни веровал… Ведь Господь повелел каждого человека возлюбить.
— Да полно ль тебе, Яким Прохорыч! — вставая
с лавки,
с досадой промолвил Патап Максимыч. — О
чем с тобой
ни заговори, все-то ты на дьявола своротишь… Ишь как бесу-то полюбилось на твоем языке сидеть, сойти долой окаянному не хочется.
—
Что? — спросил Патап Максимыч, вставая
с дивана. Колышкин опять
ни слова.
— Касатушки вы мои!.. Милые вы мои девчурочки!.. — тихонько говорила она любовно и доверчиво окружавшим ее девицам. — Живите-ка, голубки, по-Божески, пуще всего никого не обидьте, ссор да свары
ни с кем не заводите, всякому человеку добро творите — не страшон тогда будет смертный час, оттого
что любовь все грехи покрывает.
Выпадали случаи, столь обычные в жизни торгового человека,
что Гавриле Маркелычу деньги бывали нужны до зарезу; тогда всякий бы
с радостью готов был одолжить его, но Залетов
ни за
что на свете копейки у чужих людей не брал.
Всегда казался
с ними холоден, бывал даже суров
ни за
что ни про
что, так, — здорово живешь.
— Нечего пока решать-то, — ответил Гаврила Маркелыч. — Сказал,
что тут прежде всего воля родительская, если, мол, Макар Тихоныч пожелает
с нами родниться, мы, мол, не прочь… Станем ждать вестей из Москвы… Да ты Марье-то покаместь не говори… нечего прежде времени девку мутить. Да никому
ни гугу, лучше будет.
— Сегодня нам
с тобой, Евграф, счастья Бог послал — всю залежь,
что ее в лавке
ни было,
с рук спустил.
Что ни было старого, негодящего товару, весь сбыл, да еще за наличные. Думал убытки нести, выпал барыш, да какой!
— Так… — промычал Макар Тихоныч. — Много хорошего про Залетова я наслышан, — продолжал он, помолчав и поглядывая искоса на сына. —
С кем в городе
ни заговоришь, опричь доброго слова ничего об нем не слыхать… Вот
что: у Макарья мы повидаемся, и коли твой Залетов по мысли придется мне, так и быть, благословлю — бери хозяйку… Девка, сказывают, по всем статьям хороша… Почитала бы только меня да из моей воли не выходила, а про другое
что, как сами знаете.
Тихо, спокойно потекла жизнь Марьи Гавриловны, заживали помаленьку сердечные раны ее, время забвеньем крыло минувшие страданья. Но вместе
с тем какая-то новая, небывалая, не испытанная дотоле тоска
с каждым днем росла в тайнике души ее… Что-то недоставало Марье Гавриловне, а
чего — и сама понять не могла, все как-то скучно, невесело…
Ни степенные речи Манефы,
ни резвые шалости Фленушки,
ни разговоры
с Настей, которую очень полюбила Марья Гавриловна, ничто не удовлетворяло… Куда деваться?..
Что делать?
— Нет в ней смиренья
ни на капельку, — продолжала Манефа, — гордыня, одно слово гордыня. Так-то на нее посмотреть — ровно б и скромная и кроткая, особливо при чужих людях, опять же и сердца доброго, зато коли
что не по ней — так строптива, так непокорна,
что не глядела б на нее… На
что отец, много-то
с ним никто не сговорит, и того, сударыня, упрямством гнет под свою волю. Он же души в ней не чает — Настасья ему дороже всего.
— И в самом деле! — подхватила Марья Гавриловна. —
Чего бы лучше? Тут главное, чтоб до матушки, пока не поправится, никаких забот не доводить… А здешних кого к ней
ни посади, каждая зачнет сводить речь на дела обительские.
Чего бы лучше Настеньки
с Парашей… Только отпустит ли их Патап-от Максимыч?.. Не слышала ты, воротился он домой аль еще нет?
Новые напасти, новые печали
с того дня одолели Настю. Не чаяла она,
что в возлюбленном ее нет
ни удальства молодецкого,
ни смелой отваги. Гадала сокола поймать, поймала серу утицу.
— Есть грешок, есть, — подтвердил Пантелей. — Иной раз
ни с того
ни с сего так разъярится,
что хоть святых вон неси… Зато отходчив…
— Худых дел у меня не затеяно, — отвечал Алексей, — а тайных дум, тайных страхов довольно…
Что тебе поведаю, — продолжал он, становясь перед Пантелеем, — никто доселе не знает. Не говаривал я про свои тайные страхи
ни попу на духу,
ни отцу
с матерью,
ни другу,
ни брату,
ни родной сестре… Тебе все скажу… Как на ладонке раскрою… Разговори ты меня, Пантелей Прохорыч, научи меня, пособи горю великому. Ты много на свете живешь, много видал, еще больше того от людей слыхал… Исцели мою скорбь душевную.
— Охота была! — отозвался Патап Максимыч. — Наплевала бы, да и полно…
С дурой
чего вязаться? Бабий кадык ничем не загородишь —
ни пирогом,
ни кулаком.
— Нешто ты, парень, думаешь,
что наш чин не любит овчин? — добродушно улыбаясь, сказал Патап Максимыч. — Полно-ка ты. Сами-то мы каких великих боярских родов? Все одной глины горшки!.. А думалось мне на досуге душевно покалякать
с твоим родителем… Человек, от кого
ни послышишь, рассудливый, живет по правде…
Чего еще?.. Разум золота краше, правда солнца светлей!.. Об одеже стать ли тут толковать?
Долго рассказывала она Алексею, как матушка Манефа, воротясь из Осиповки
с именин Аксиньи Захаровны,
ни с того
ни с сего слегла и так тяжко заболела,
что с минуты на минуту ожидали ее кончины, — уж теплая вода готова была обмывать тело покойницы.
—
Что ж, Флена Васильевна?.. —
с глубоким вздохом промолвил он. — Человек я серый, неученый, как есть неотесанная деревенщина… Ровня ль я Настасье Патаповне?.. Ихней любви, может быть, самые
что ни на есть первостатейные купцы аль генералы какие достойны… А я
что?
— Где я видела его, мир-от, матушка? — покачивая головой, возразила Фленушка. — Разве
что в Осиповке, да когда, бывало,
с тобой к Макарью съездишь… Сама знаешь,
что я от тебя
ни на пядь, — где ж мне мир-то было видеть?
Недвижно лежит она на постели,
ни шепота,
ни стона не слышно. Не будь лицо Настино крыто смертной бледностью, не запади ее очи в темные впадины, не спади алый цвет
с полураскрытых уст ее, можно б было думать,
что спит она тихим, безмятежным сном.
— Как это случилось, Пантелей Прохорыч? — спросил Алексей. — Давеча толку
ни от кого добиться не мог.
Что за болезнь такая
с нею была, отчего?