Неточные совпадения
Живет заволжанин хоть в труде, да в достатке. Сысстари за Волгой мужики в сапогах, бабы в котах. Лаптей видом
не видано, хоть слыхом про них и слыхано. Лесу вдоволь, лыко нипочем, а в редком доме кочедык найдешь. Разве где такой дедушка есть, что с печки уж лет пяток
не слезает, так он, скуки ради, лапотки иной
раз ковыряет, нищей братье подать либо самому обуться, как станут его в домовину обряжать. Таков обычай: летом в сапогах, зимой в валенках, на тот свет в лапотках…
Аксинья Захаровна с дочерьми и канонница Евпраксия с утра
не ели, дожидаясь святой воды. Положили начал, прочитали тропарь и, налив в чайную чашку воды, испили понемножку. После того Евпраксия, еще три
раза перекрестясь, взяла бурак и понесла в моленну.
Жил старый Трифон Лохматый да Бога благодарил. Тихо жил, смирно, с соседями в любви да в совете; добрая слава шла про него далеко. Обиды от Лохматого никто
не видал, каждому человеку он по силе своей рад был сделать добро. Пуще всего
не любил мирских пересудов. Терпеть
не мог, как иной
раз дочери, набравшись вестей на супрядках аль у колодца, зачнут языками косточки кому-нибудь перемывать.
— Справится ли она, Максимыч? — молвила Аксинья Захаровна. — Мастерица-то мастерица, да прихварывает, силы у ней против прежнего вполовину нет. Как в последний
раз гостила у нас, повозится-повозится у печи, да и приляжет на лавочке. Скажешь: «Полно, кумушка,
не утруждайся», —
не слушается. Насчет стряпни с ней сладить никак невозможно: только приехала, и за стряпню, и хоть самой неможется, стряпка к печи
не смей подходить.
После этого Алексей несколько
раз виделся с Фленушкой. И каждый
раз передавала она ему поклоны от Насти и каждый
раз уверяла его, что Настя до́веку его
не разлюбит и, кроме его, ни за кого замуж
не пойдет.
После крупного разговора с отцом, когда Настя объявила ему о желанье надеть черную рясу, она ушла в свою светелку и заперлась на крюк.
Не один
раз подходила к двери Аксинья Захаровна; и стучалась, и громко окликала дочь, похныкала даже маленько, авось, дескать, материны слезы
не образумят ли девку, но дверь
не отмыкалась, и в светлице было тихо, как в гробу.
— Так и отцу говори, — молвила Фленушка, одобрительно покачивая головою. — Этими самыми словами и говори, да опричь того, «уходом» пугни его. Больно ведь
не любят эти тысячники, как им дочери такие слова выговаривают… Спесивы, горды они… Только ты
не кипятись, тихим словом говори. Но смело и строго… Как
раз проймешь, струсит… Увидишь.
— Верю, тятя, — молвила Настя. — Только вот что скажи ты мне: где ж у него был разум, как он сватал меня?
Не видавши ни
разу, — ведь
не знает же он, какова я из себя, пригожа али нет, —
не слыхавши речей моих, —
не знает, разумна я али дура какая-нибудь. Знает одно, что у богатого отца молодые дочери есть, ну и давай свататься. Сам, тятя, посуди, можно ли мне от такого мужа счастья ждать?
— Стану глядеть, Максимыч, — отвечала Аксинья. — Как
не смотреть за молодыми девицами! Только, по моему глупому разуму, напрасно ты про Настю думаешь, чтоб она такое дело сделала… Скор ты больно на речи-то, Максимыч!.. Давеча девку насмерть напугал. А с испугу мало ль какое слово иной
раз сорвется. По глупости, спросту сказала.
— Добрая она у нас, Фленушка, и смиренная, даром что покричит иной
раз, — сказала Настя. — Сил моих
не станет супротив мамыньки идти… Так и подмывает меня, Фленушка, всю правду ей рассказать… что я… ну, да про него…
Ровно отуманило Алексея, как услышал он хозяйский приказ идти в Настину светлицу. Чего во сне
не снилось, о чем если иной
раз и приходило на ум, так разве как о деле несбыточном, вдруг как с неба свалилось.
Пошел повар в тысяче рублях, но знающие люди говорили, что тузу
не грех бы было и подороже Петрушку поставить, потому что дело свое он знал на редкость: в Английском клубе учился, сам Рахманов [Известный московский любитель покушать, проевший несколько тысяч душ крестьян.]
раза два его одобрял.
Хоть старым костям иной
раз и неможется, от послуги Патапу Максимычу ни за что
не откажется.
Раза три либо четыре Патап Максимыч на свои руки Микешку брал. Чего он ни делал, чтоб направить шурина на добрый путь, как его ни усовещивал, как ни бранил, ничем
не мог пронять. Аксинья Захаровна даже ненавидеть стала брата, несмотря на сердечную доброту свою. Совестно было ей за него, и часто грешила она: просила на молитве Бога, чтоб послал он поскорей по душу непутного брата.
Там лежал он, в сотый
раз передумывая, как бы раздобыться деньжонками, хоть двугривенным каким-нибудь, чтобы сбегать в Захлыстинский кабак и, отведя там душу, воротиться, пока
не приехал еще домой Патап Максимыч.
—
Не пьет теперь, — сказал Патап Максимыч. —
Не дают, а пропивать-то нечего… Знаешь что, Аксинья, он тебе все же брат,
не одеть ли его как следует да
не позвать ли сюда? Пусть его с нами попразднует. Моя одежа ему как
раз по плечу. Синяки-то на роже прошли, человеком смотрит. Как думаешь?
— Непутный! — молвила Аксинья Захаровна, подавая брату чашку лянсина. — Тоже чаю!..
Не в коня корм!.. Алексеюшка, — продолжала она, обращаясь к Лохматому, — пригляди хоть ты за ним, голубчик, как гости-то приедут…
Не допускай ты его к тому столу,
не то ведь
разом насвищется.
— И я
не признал бы тебя, Патап Максимыч, коли б
не в дому у тебя встретился, — сказал незнакомый гость. — Постарели мы, брат, оба с тобой, ишь и тебя сединой, что инеем, подернуло… Здравствуйте, матушка Аксинья Захаровна!..
Не узнали?.. Да и я бы
не узнал… Как последний
раз виделись, цвела ты, как маков цвет, а теперь, гляди-ка, какая стала!.. Да… Время идет да идет, а годы человека
не красят…
Не узнаете?..
Сидел Стуколов, склонив голову, и, глядя в землю, глубоко вздыхал при таких ответах. Сознавал, что, воротясь после долгих странствий на родину, стал он в ней чужанином.
Не то что людей, домов-то прежних
не было; город, откуда родом был, два
раза дотла выгорал и два
раза вновь обстраивался. Ни родных, ни друзей
не нашел на старом пепелище — всех прибрал Господь. И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «
Не временем годы долги — долги годы отлучкой с родной стороны».
Смолк Яким Прохорыч. Жадно все его слушали,
не исключая и Волка. Правда,
раза два задумывал он под шумок к графинам пробраться, но, заметив следившего за ним Алексея, как ни в чем
не бывало повертывал назад и возвращался на покинутое место.
И скорбел я перед ним, заливаясь слезами: «
Не благословил Бог наш подвиг: больше семидесяти учеников твоих, отче, три
раза в дальние страны ходили и ничего
не сыскали, и все-то семьдесят учеников полегли в чужих странах, один аз, грешный, в живых остался».
— Вот вы тысячники, богатеи: пересчитать только деньги ваши, так
не один
раз устанешь… А я что перед вами?.. Убогий странник, нищий, калика перехожий… А стоит мне захотеть, всех миллионщиков богаче буду…
Не хочу. Отрекся от мира и от богатства отказался…
В ногах валялась она перед Платонидой и даже перед Фотиньей, Христом-Богом молила их сохранить тайну дочери. Злы были на спесивую Матренушку осиповские ребята,
не забыли ее гордой повадки, насмешек ее над их исканьями… Узнали б про беду, что стряслась над ней, как
раз дегтем ворота Чапурина вымазали б… И
не снес бы старый позора, все бы выместил на Матренушке плетью да кулаками.
— А ты слушай, речи
не перебивай, — прервал его Стуколов. — Наличными на первый
раз — сказал я тебе — две либо три тысячи ассигнациями потребуется.
Вот светится маленькая полынья на грязно-зеленой трясине. Что-то вроде колодца. Вода с берегами вровень. Это «окно». Беда оступиться в это «окно» — там бездонная пропасть.
Не в пример опасней «окон» «вадья» — тоже открытая круглая полынья, но
не в один десяток сажен ширины. Ее берега из топкого торфяного слоя, едва прикрывающего воду. Кто ступит на эту обманчивую почву, нет тому спасенья. «Вадья» как
раз засосет его в бездну.
Петряйкина стряпня на этот
раз была
не очень завидна.
Смолкли ребята, враждебно поглядывая друг на друга, но ослушаться старшого и подумать
не смели… Стоит ему слово сказать, артель встанет как один человек и такую вспорку задаст ослушнику, что в другой
раз не захочет дурить…
— В лесах матка вещь самая пользительная, — продолжал дядя Онуфрий. — Без нее как
раз заблудишься, коли пойдешь по незнакомым местам. Дорогая по нашим промыслам эта штука… Зайдешь ину пору далеко, лес-от густой, частый да рослый — в небо дыра. Ни солнышка, ни звезд
не видать, опознаться на месте нечем. А с маткой
не пропадешь; отколь хошь на волю выведет.
— У Воскресенья этого добра вволю, — сказал дядя Онуфрий, — завтра же вы туда как
раз к базару попадете. Вы
не по хлебной ли части едете?
— На базаре дешевле
не купишь, а в лесу какая им цена? — подхватили лесники. — Здесь этого добра у нас вдоволь… Хочешь, господин купец, скинем за волочки для твоей милости шесть рублев три гривны… Как
раз три целковых выйдет.
Без вожака небывалый как
раз заплутался бы меж ними и лыжными маликами [След на пути от лыж.], которых сразу от санного следа и
не отличишь.
— Доподлинно сказать тебе
не могу, потому что тамошних лесов хорошо
не знаю, — сказал Артемий. — Всего
раза два в ту сторону ездил, и то дальше Уреня
не бывал. Доедешь, Бог даст, поспрошай там у мужиков — скажут.
— Нашему брату этого нельзя, — молвил Патап Максимыч. — Живем в миру, со всяким народом дела бывают у нас;
не токма с церковниками — с татарами иной
раз хороводимся… И то мне думается, что хороший человек завсегда хорош, в какую бы веру он ни веровал… Ведь Господь повелел каждого человека возлюбить.
— Береги свои речи про других, мне они
не пригожи, — с сердцем ответил Патап Максимыч. — Хочешь, на обратном пути в Комаров завернем? Толкуй там с матерью Манефой… Ты с ней как
раз споешься: что ты, что она — одного сукна епанча, одного лесу кочерга.
— Да ты
не всякому пузырек-от показывай, — сказал паломник. — А то могут заподозрить, что это золото из Сибири, краденое. Насчет этого теперь строго — как
раз в острог.
Служба шла так чинно, так благоговейно, что сердце Патапа Максимыча, до страсти любившего церковное благолепие,
разом смягчилось. Забыл, что его чуть
не битых полчаса заставили простоять на морозе. С сиявшим на лице довольством рассматривал он красноярскую часовню.
Не пошел он к себе в келью, а, кой-как дотащившись до постели паломника, заснул богатырским сном, поохав перед тем маленько и сотворив
не один
раз молитву: «Согреших перед тобою, Господи, чревоугодьем, пианственного пития вкушением, объедением, невоздержанием…»
— Верно сказать
не могу, — отвечал игумен. — С сибиряками-то в последний
раз я еще у Макарья виделся; обещали за зиму фунтов пяток переслать, да вот что-то
не шлют.
Икнулось ли на этот
раз Стуколову, нет ли, зачесалось ли у него левая бровь, загорелось ли левое ухо — про то
не ведаем. А подошла такая минута, что силантьевская гарь повернула затеи паломника вниз покрышкой. Недаром шарил он ее в чемодане, когда Патап Максимыч в бане нежился, недаром пытался подменить ее куском изгари с обительской кузницы… Но нельзя было всех концов в воду упрятать — силантьевская гарь у Патапа Максимыча о ту пору в кармане была…
— Да на первый
раз не больно много: три тысячи на монету.
— А ты, крестный, виду
не подай, что разумеешь ихнюю плутню, — сказал Колышкин. — Улещай их да умасливай, а сам мани, как пташку на силок. Да смотри — ловки ведь мошенники-то, как
раз вьюном из рук выскользнут. Вильнут хвостом, поминай как звали.
— О том, о сем они покалякали, знамо — темные дела
разом не делаются.
Иной
раз наезжали к ним хлыновские попы с Вятки, но те попы были самоставленники, сплошь да рядом венчали они
не то что четвертые, шестые да седьмые браки, от живой жены или в близком родстве.
Все скитские жители с умиленьем вспоминали, какое при «боярыне Степановне» в Улангере житие было тихое да стройное, да такое пространное, небоязное, что за
раз у нее по двенадцати попов с Иргиза живало и полиция пальцем
не смела их тронуть [В Улангерском скиту, Семеновского уезда, лет тридцать тому назад жил раскольничий инок отец Иов, у которого в том же Семеновском уезде, а также в Чухломском, были имения с крепостными крестьянами.
— Известно дело, матушка, — как уж тут без греха, — сказала София. — И расходы, и хлопоты, и беспокойство, да и келью табачищем так прокурят, что года в три смраду из нее
не выживешь. Иной
раз и хмельные чиновники-то бывают: шум, бесчинство…
Когда мы виделись с вами, матушка, последний
раз у Макарья в прошедшую ярмарку в лавке нашей на Стрелке, сказывал я вашей чести, чтобы вы хорошенько Богу молились, даровал бы Господь мне благое поспешение по рыбной части, так как я впервые еще тогда в рыбную коммерцию попал и оченно боялся, чтобы мне в карман
не наклали, потому что доселе все больше по подрядной части маялся, а рыба для нас было дело закрытое.
Из головы у него
не выходил пароход: целые часы, бывало, ходит взад и вперед и думает о нем; спать ляжет, и во сне ему пароход грезится; раздумается иной
раз, и слышатся ему то свисток, то шум колес, то мерный стук паровой машины…
Старик Масляников был старый вдовец. Схоронив Евграфову мать, женился он на молоденькой девушке из бедного семейства, но и та пожила недолго. Поговаривали, будто обе жены пошли в могилу от кулаков благоверного. В третий
раз Макар Тихоныч жениться
не хотел.
Кончать, так
разом кончай, делом
не волочи…
Восемь лет как в затворе сидела, из дому ни
разу не выходила: старый ревнивец, под страхом потасовки, к окнам даже запретил ей подходить.