Неточные совпадения
Заволжанин без горячего
спать не ложится, по воскресным дням хлебает мясное, изба у него пятистенная, печь с трубой; о черных избах да соломенных крышах он только слыхал, что есть такие где-то «на Горах» [«Горами» зовут правую сторону Волги.].
Стары старухи и пожилые бабы домовничали; с молитвой клали они мелом кресты над дверьми и над окнами ради отогнания нечистого и такую думу держали: «Батюшка Микола милостливый, как бы к утрею-то оттеплело, да туман бы
пал на святую Ердань, хлебушка бы тогда вдоволь нам уродилось!» Мужики вкруг лошадей возились: известно, кто в крещенский сочельник у коня копыта почистит: у того конь весь год
не будет хромать и
не случится с ним иной болести.
Без горя, без
напасти человеку века
не прожить.
Любовно принял мир слово Трифоново. Урядили, положили старики, если объявится лиходей, что у Лохматого токарню
спалил, потачки ему, вору,
не давать: из лет
не вышел — в рекруты, вышел из лет — в Сибирь на поселенье. Так старики порешили.
—
Не успели, — молвила Манефа. — В чем
спали, в том и выскочили. С той поры и началось Рассохиным житье горе-горькое. Больше половины обители врозь разбрелось. Остались одни старые старухи и до того дошли, сердечные, что лампадки на большой праздник нечем затеплить, масла нет. Намедни, в рождественский сочельник, Спасову звезду без сочива встречали. Вот до чего дошли!
Спать бы только ей да валяться на мягком пуховике — другой отрады
не знавала Параша.
— Пяльцы
не порядком положила, — ответила Фленушка. —
Упали, рассыпались… Боюсь теперь матушки Манефы, серчать станет.
— Лучше будет, ненаглядный ты мой… Кус ты мой сахарный, уста твои сладкие, золотая головушка,
не в пример лучше нам по закону жить, — приставала Мавра. — Теперь же вот и отец Онисим наехал, пойдем к нему, повенчаемся. Зажили б мы с тобой, голубчик, припеваючи: у тебя домик и всякое заведение, да и я
не бесприданница, — тоже без ужина
спать не ложусь, — кой-что и у меня в избенке найдется.
— Какое у тебя приданое? — смеясь, сказал солдатке Никифор. — Ну так и быть, подавай росписи: липовы два котла, да и те сгорели дотла, сережки двойчаты из ушей лесной матки, два полотенца из березова поленца, да одеяло стегано алого цвету, а ляжешь
спать, так его и нету, сундук с бельем да невеста с бельмом. Нет, таких мне
не надо — проваливай!
— Так-то так, уж я на тебя как на каменну стену надеюсь, кумушка, — отвечала Аксинья Захаровна. — Без тебя хоть в гроб ложись. Да нельзя же и мне руки-то сложить. Вот умница-то, — продолжала она, указывая на работницу Матрену, — давеча у меня все полы перепортила бы, коли б
не доглядела я вовремя. Крашены-то полы дресвой вздумала мыть… А вот что, кумушка, хотела я у тебя спросить: на нонешний день к ужину-то что думаешь гостям сготовить? Без хлеба, без соли нельзя же их
спать положить.
Нет за малыми детьми ни уходу, ни призору,
не от кого им услышать того доброго, благодатного слова любви, что из уст матери струей благотворной
падает в самые основы души ребенка и там семенами добра и правды рассыпается.
— Какое
не прочь, Грунюшка! — грустно ответила Аксинья Захаровна. — Слышать
не хочет. Такие у нас тут были дела, такие дела, что просто
не приведи Господь. Ты ведь со мной спать-то ляжешь, у меня в боковушке постель тебе сготовлена. Как улягутся, все расскажу тебе.
— Помнится, ты в Москву уехал тогда, потом
пали к нам слухи, что в монастыре каком-то проживаешь, а после того и слухов про тебя
не стало.
Чего мы там
не натерпелись, каких бед-напастей
не испытали; сторона незнакомая, чужая, и совсем как есть пустая — нигде человечья лица
не увидишь, одни звери бродят по той пустыни.
— Ну,
не как в Москве, а тоже живут, — отвечал Данило Тихоныч. — Вот по осени в Казани гостил я у дочери, к зятю на именины
попал, важнецкий бал задал, почитай, весь город был. До заутрень танцевали.
— Ну, ступай
спать, — мягким голосом сказал жене Патап Максимыч. — Утро вечера мудренее… Ступай же,
спи… Свадьбе
не бывать.
Пришли Анафролия с Евпраксией. Воспрянула подвижница. Слез как
не бывало. Коротко и внушительно отдав приказ собрать ее тайком в дорогу, пошла она в моленную. Там
упала ниц перед темными ликами угодников, едва освещенными догоравшими лампадами, и громко зарыдала.
— Замолола!.. Пошла без передышки в пересыпку! — хмурясь и зевая, перебил жену Патап Максимыч. — Будет ли конец вранью-то? Аль и в самом деле бабьего вранья на свинье
не объедешь?.. Коли путное что хотела сказать — говори скорей, —
спать хочется.
— О чем
не сказывают, про то
не допытывайся, — ответил Патап Максимыч. — Придет время, скажу… а теперь
спать пора.
— Бог милостив, — промолвил паломник. — И
не из таких
напастей Господь людей выносит…
Не суетись, Патап Максимыч, — надо дело ладом делать. Сам я глядел на дорогу: тропа одна, поворотов, как мы от паленой с верхушки сосны отъехали, в самом деле ни единого
не было. Может, на эту зиму лесники ину тропу пробили,
не прошлогоднюю. Это и в сибирских тайгах зачастую бывает…
Не бойся — со мной матка есть, она на путь выведет.
Не бойся, говорю я тебе.
В лесах работают только по зимам. Летней порой в дикую глушь редко кто заглядывает.
Не то что дорог, даже мало-мальских торных тропинок там вовсе почти нет; зато много мест непроходимых… Гниющего валежника пропасть, да кроме того, то и дело попадаются обширные глубокие болота, а местами трясины с окнами, вадьями и чарусами… Это страшные, погибельные места для небывалого человека. Кто от роду впервой
попал в неведомые лесные дебри — берегись — гляди в оба!..
Так и
спят в дыму прокопченные насквозь бедняги, да и тут
не всегда удается им отделаться от мелких несносных мучителей…
Леший бурлит до Ерофеева дня [Октября 4-го, св. Иерофия, епископа афинского, известного в народе под именем Ерофея-Офени.], тут ему на глаза
не попадайся: бесится косматый, неохота ему
спать ложиться, рыщет по лесу, ломит деревья, гоняет зверей, но как только Ерофей-Офеня по башке лесиной его хватит, пойдет окаянный сквозь землю и
спит до Василия парийского, как весна землю парить начнет [Апреля 12-го.].
— Эх, грому на вас нет!..
Спят ровно убитые!.. Вставай, вставай, ребятушки!.. Много
спать — добра
не видать!.. Топоры по вас давно стосковались… Ну же, ну, поднимайтесь, молодцы!
Велит старшой замолчать,
пали сердце сколько хочешь, а вздорить
не смей.
— У Воскресенья этого добра вволю, — сказал дядя Онуфрий, — завтра же вы туда как раз к базару
попадете. Вы
не по хлебной ли части едете?
— Ишь ты дело-то какое! — с досадой молвил дядя Онуфрий, почесывая затылок. — Петряйке досталось! Эко дело-то какое!.. Смотри же, парень, поспевай к вечеру беспременно, чтоб нам без тебя
не лечь
спать голодными.
Волга-матушка в Каспийское море
пала, сам я то море
не раз с чегенником да дрючками хаживал.
Собирает он казачий круг, говорит казакам такую речь: «Так и так, атаманы-молодцы, так и так, братцы-товарищи:
пали до меня слухи, что за морем у персиянов много тысячей крещеного народу живет в полону в тяжелой работе, в великой нужде и горькой неволе; надо бы нам, братцы,
не полениться, за море съездить потрудиться, их, сердечных, из той неволи выручить!» Есаулы-молодцы и все казаки в один голос гаркнули: «Веди нас, батька, в бусурманское царство русский полон выручать!..» Стенька Разин рад тому радешенек, сам первым делом к колдуну.
— А как же? — молвил Артемий. — Ведь солнечна-то молонья
не простой чета. Хлыщет
не шибко, а на которо место
падает, от того места верст на десяток кругом живой души
не останется…
— Артель лишку
не берет, — сказал дядя Онуфрий, отстраняя руку Патапа Максимыча. — Что следовало — взято, лишнего
не надо… Счастливо оставаться, ваше степенство!.. Путь вам чистый, дорога скатертью!.. Да вот еще что я скажу тебе, господин купец; послушай ты меня, старика: пока лесами едешь,
не говори ты черного слова. В степи как хочешь, а в лесу
не поминай его… До беды недалече… Даром, что зима теперь, даром, что темная сила
спит теперь под землей… На это
не надейся!.. Хитер ведь он!..
— Горазды ж вы оба спать-то, — молвил Патап Максимыч, допивая пятый либо шестой стакан чаю. — Ведь ты от зимницы до Ялокши глаз
не раскрыл, Яким Прохорыч, да и после того
спал вплоть до Воскресенья.
— Пошел расписывать! — молвил Патап Максимыч. — Везде-то у него грехи да ереси, шагу ты
не ступишь,
не осудивши кого… Что за беда, что они церковники? И между церковниками зачастую
попадают хорошие люди, зато и меж староверами такие есть, что снаружи-то «блажен муж», а внутри «вскуе шаташася».
— Будь покоен:
попал карась в нерето [Нерето — рыболовный снаряд, сплетенный из сети на обручах в виде воронки.],
не выскочит.
Разбойники его пытать — уж чего они над ним
не творили: и били-то его всячески, и арапником-то стегали, и подошвы-то на бересте
палили, и гвозди-то под ногти забивали…
— Важно
спали, честный отче! — ответил Патап Максимыч. — Уж так ты нас успокоил, так уважил, что вовеки
не забуду.
Попав на дорогу, Сережа с пути
не свернул. Вышел из него человек умный, сильный духом, работящий. Кончив учение, поступил он на службу на сибирские казенные заводы, а потом работал на золотых промыслах одной богатой компании.
—
Не туда, крестный, гнешь… — молвил Колышкин. —
Не кипятись, слушай, что скажу. Сдается мне, на плутов ты
попал… Денег просили?
— С барышом поздравляю! — весело усмехнувшись, молвил Колышкин. — Пять сереньких в карман
попало!.. Э-эх, Патап Максимыч!.. Кто таковы знакомцы твои,
не ведаю, а что плуты они, то знаю верно… И плуты они
не простые, а большие, козырные… Маленький плут двухсот пятидесяти целковых зря
не кинет.
Воротясь на квартиру, Патап Максимыч нашел Дюкова на боковой. Измаявшись в дороге, молчаливый купец
спал непробудным сном и такие храпы запускал по горнице, что соседи хотели уж посылать в полицию…
Не скоро дотолкался его Патап Максимыч. Когда наконец Дюков проснулся, Чапурин объявил ему, что песок оказался добротным.
— Ну, ступайте-ка, девицы, спать-ночевать, — сказала Манефа, обращаясь к Фленушке и Марьюшке. — В келарню-то ужинать
не ходите, снежно, студено. Ехали мы, мать София, так лесом-то ничего, а на поляну как выехали, такая метель поднялась, что свету Божьего
не стало видно. Теперь так и метет… Молви-ка, Фленушка, хоть Наталье, принесла бы вам из келарни поужинать, да яичек бы, что ли, сварили, аль яиченку сделали, молочка бы принесла. Ну, подите со Христом.
—
Не разберешь, — ответила Фленушка. — Молчит все больше. День-деньской только и дела у нее, что поесть да на кровать. Каждый Божий день до обеда проспала, встала — обедать стала, помолилась да опять
спать завалилась. Здесь все-таки маленько была поворотливей. Ну, бывало, хоть к службе сходит, в келарню, туда, сюда, а дома ровно сурок какой.
— У медведя лапа-то пошире, да и тот в капкан
попадает, — смеючись, подхватила Фленушка. — Сноровку надо знать, Марьюшка… А это уж мое дело, ты только помогай. Твое дело будет одно: гляди в два,
не в полтора, одним глазом
спи, другим стереги, а что устережешь, про то мне доводи. Кто мигнул, кто кивнул, ты догадывайся и мне сказывай. Вот и вся недолга…
Когда мы виделись с вами, матушка, последний раз у Макарья в прошедшую ярмарку в лавке нашей на Стрелке, сказывал я вашей чести, чтобы вы хорошенько Богу молились, даровал бы Господь мне благое поспешение по рыбной части, так как я впервые еще тогда в рыбную коммерцию
попал и оченно боялся, чтобы мне в карман
не наклали, потому что доселе все больше по подрядной части маялся, а рыба для нас было дело закрытое.
Из головы у него
не выходил пароход: целые часы, бывало, ходит взад и вперед и думает о нем;
спать ляжет, и во сне ему пароход грезится; раздумается иной раз, и слышатся ему то свисток, то шум колес, то мерный стук паровой машины…
— Ну уж почет, — нечего сказать! — ответит, бывало, Залетов. — Свысока-то станешь глядеть — глаза запорошишь.
Не в пример лучше по-нашему, по-серому: лежи низенько, ползи помаленьку, и
упасть некуда, а хоть и
упадешь,
не зашибешься. Так-то, други вы мои любезные.
Взглянула Маша на молодого человека, и сердце у нее
упало. Сроду
не видала она таких красавцев. Да и где было видеть их, сидя дома чуть
не взаперти?
— Девка придется нам ко двору, — молвил он сыну, воротясь домой. — Экой ты плут какой, Евграшка! Кажись, и
не доспел разумом, а какую
паву выследил — умному так впору. Как бы ты по торговой-то части такой же дока был, как на девок, тебя бы, кажется, озолотить мало… Засылай сваху, дурак!..
Нашла коса на камень.
Попал топор на сучок… Думал Масляников посулом отъехать, да
не на того
напал… А сердце стариковское по красавице разгорелось; крякнул Макар Тихоныч, поморщился, однако ж поехал купчие совершать и деньги в совет класть.
Куда деваться двадцатипятилетней вдове, где приклонить утомленную бедами и горькими
напастями голову? Нет на свете близкого человека, одна как перст, одна голова в поле,
не с кем поговорить,
не с кем посоветоваться. На другой день похорон писала к брату и матери Манефе, уведомляя о перемене судьбы, с ней толковала молодая вдова, как и где лучше жить — к брату ехать
не хотелось Марье Гавриловне, а одной жить
не приходится. Сказала Манефа...