Макар Тихоныч непомерно был рад дорогим гостям. К свадьбе все уже было готово, и по приезде в Москву отцы решили повенчать Евграфа с Машей через неделю. Уряжали свадьбу пышную. Хоть Макар Тихоныч и далеко не миллионер был, как думал сначала Гаврила Маркелыч, однако ж на половину миллиона все-таки было у него в домах, в фабриках и капиталах — человек, значит, в Москве
не из последних, а сын один… Стало быть, надо такую свадьбу справить, чтобы долго о ней потом толковали.
Неточные совпадения
Диву дался Патап Максимыч. Сколько лет на свете живет, книги тоже читает, с хорошими людьми водится, а досель
не слыхал,
не ведал про такую штуку… Думалось ему, что паломник из-за моря вывез свою матку, а тут закоптелый лесник,
последний, может быть, человек, у себя в зимнице такую же вещь держит.
— Матушка-то и в Осиповке совсем больнешенька была, — молвила Фленушка, прибирая чайную посуду. —
Последние дни больше лежала,
из боковушки
не выходила.
— Зачем? — возразила Манефа. — Наш городок махонький, а в нем боле сотни купцов наберется… А много ль, вы думаете, в самом деле
из них торгует?.. Четверых
не сыщешь, остальные столь великие торговцы, что перед новым годом бьются, бьются, сердечные, по миру даже сбирают на гильдию. Кто в долги выходит, кто
последнюю одежонку с плеч долой, только б на срок записаться.
Когда все разошлись, Василий Борисыч несколько минут дружелюбно побеседовал с Виринеей про гуслицких Илию с Енохом и за великую тайну сказал ей, что, отъезжая
из Москвы, сам то же слышал на Рогожском от матери Пульхерии… Этим Виринея была очень утешена… Значит, ее правда,
не Манефина, значит,
не ложное сказал ей старчик, приведенный ронжинскими ребятами… Распрощался наконец и Василий Борисыч с Виринеей.
Последний вышел он
из келарни.
Пропели вопленницы плачи, раздала Никитишна нищей братии «задушевные поминки» [Милостыня, раздаваемая по рукам на кладбище или у ворот дома, где справляют поминки.], и стали с кладбища расходиться. Долго стоял Патап Максимыч над дочерней могилой, грустно качая головой,
не слыша и
не видя подходивших к нему. Пошел домой
из последних. Один, одаль других,
не надевая шапки и грустно поникнув серебристой головою, шел он тихими стопами.
— Волка бояться — от белки бежать, — сказал Патап Максимыч. —
Не ты первый,
не ты будешь и
последний… Знаешь пословицу: «Смелому горох хлебать, робкому пустых щей
не видать»? Бояться надо отпетому дураку да непостоянному человеку, а ты
не из таковских. У тебя дело
из рук
не вывалится… Вот хоть бы вечор про Коновалова помянул… Что б тебе, делом занявшись, другим Коноваловым стать?.. Сколько б тысяч народу за тебя день и ночь Богу молили!..
— Такие дела всегда наспех делаются, — сказал Сергей Андреич. — Баба молодая, кровь-то, видно, еще горяча, а он
из себя молодец… Полюбился… А тут бес… И пришлось скорей грех венцом покрывать…
Не она первая,
не она
последняя… А ловок вскормленник твой… метил недолго, попал хорошо.
Каждый год не по одному разу сплывал он в Астрахань на рыбные промыслá, а в уездном городке, где поселился отец его, построил большой каменный дом, такой, что и в губернском городе был бы
не из последних…
Неточные совпадения
Последние слова он уже сказал, обратившись к висевшим на стене портретам Багратиона и Колокотрони, [Колокотрони — участник национально-освободительного движения в Греции в 20-х г. XIX в.] как обыкновенно случается с разговаривающими, когда один
из них вдруг, неизвестно почему, обратится
не к тому лицу, к которому относятся слова, а к какому-нибудь нечаянно пришедшему третьему, даже вовсе незнакомому, от которого знает, что
не услышит ни ответа, ни мнения, ни подтверждения, но на которого, однако ж, так устремит взгляд, как будто призывает его в посредники; и несколько смешавшийся в первую минуту незнакомец
не знает, отвечать ли ему на то дело, о котором ничего
не слышал, или так постоять, соблюдши надлежащее приличие, и потом уже уйти прочь.
Последние слова понравились Манилову, но в толк самого дела он все-таки никак
не вник и вместо ответа принялся насасывать свой чубук так сильно, что тот начал наконец хрипеть, как фагот. Казалось, как будто он хотел вытянуть
из него мнение относительно такого неслыханного обстоятельства; но чубук хрипел, и больше ничего.
Я велел положить чемодан свой в тележку, заменить быков лошадьми и в
последний раз оглянулся на долину; но густой туман, нахлынувший волнами
из ущелий, покрывал ее совершенно, ни единый звук
не долетал уже оттуда до нашего слуха.
Эта
последняя претензия до того была в характере Петра Петровича, что Раскольников, бледневший от гнева и от усилий сдержать его, вдруг
не выдержал и — расхохотался. Но Пульхерия Александровна вышла
из себя:
Может быть, тут всего более имела влияния та особенная гордость бедных, вследствие которой при некоторых общественных обрядах, обязательных в нашем быту для всех и каждого, многие бедняки таращатся
из последних сил и тратят
последние сбереженные копейки, чтобы только быть «
не хуже других» и чтобы «
не осудили» их как-нибудь те другие.