Неточные совпадения
— Сказано,
не пущу! — крикнула Аксинья Захаровна. —
Из головы выбрось снег полоть!.. Ступай, ступай в моленну, прибирайте к утрени!.. Эки бесстыжие, эки вольные стали — матери
не слушают!.. Нет, девки, приберу вас к рукам… Что выдумали! За околицу!.. Да отец-то съест меня, как узнает, что я за околицу вас ночью отпустила…
Пошли,
пошли в моленную!
— Куда, чай, в дом! — отозвался Чалый. —
Пойдет такой богач к мужику в зятьях жить! Наш хозяин, хоть и тысячник, да все же крестьянин. А жених-то мало того, что
из старого купецкого рода, почетный гражданин. У отца у его, слышь, медалей на шее-то что навешано, в городских
головах сидел, в Питер ездил, у царя во дворце бывал. Наш-от хоть и спесив, да Снежковым на версту
не будет.
Высоко нес он
голову, ровным неспешным шагом ступал,
идя к Марье Гавриловне. Потупя взоры, нетвердой поступью, ровно сам
не в себе, возвращался в кельи игуменьи. Много женских взоров
из келейных окон на пригожего молодца было кинуто, весело щебетали промеж себя, глядя на него, девицы. Ничего
не видал, ничего
не слыхал Алексей. Одно «до свиданья» раздавалось в ушах его.
Сергей Андреич
пошел было дальше по набережной, но шагах в пятнадцати от Алексея встретил полного, краснолицего,
не старого еще человека, пышущего здоровьем и довольством. Одет он был в свежий, как с иголочки, летний наряд
из желтоватой бумажной ткани, на
голове у него была широкая соломенная шляпа, на шее белоснежная косынка. Борода тщательно выбрита, зато отпущены длинные русые шелковистые бакенбарды. Встретя его, Колышкин остановился.
Годы
идут, Карпушка учится да учится. Однажды песоченский удельный
голова (
не Михайло Васильевич, а другой, что до него в
головах сидел), воротясь
из города, так говорил на волостном сходе, при всем честном народе...
Пропели вопленницы плачи, раздала Никитишна нищей братии «задушевные поминки» [Милостыня, раздаваемая по рукам на кладбище или у ворот дома, где справляют поминки.], и стали с кладбища расходиться. Долго стоял Патап Максимыч над дочерней могилой, грустно качая
головой,
не слыша и
не видя подходивших к нему.
Пошел домой
из последних. Один, одаль других,
не надевая шапки и грустно поникнув серебристой
головою,
шел он тихими стопами.
Тут завидела Таня, что
идет к ней навстречу с другого конца деревни высокая, статная женщина, далеко еще
не старая, в темно-синем крашенинном сарафане с оловянными пуговками, в ситцевых рукавах, с пестрым бумажным платком на
голове и лычным пестером [Пестер, иначе пещур, — заплечная котомка
из лыка, иногда прутьев.] за плечами. Бодрым ходом подвигается она к Тане. Поравнявшись, окинула девушку пытливым, но добрым и ласковым взором и с приветной улыбкой ей молвила...
— Захотела б я замуж
идти — вышла б и отсюда, могла бы бежать
из обители. Дело
не хитрое, к тому же бывалое. Мало разве белиц
из скитов замуж бегают?.. Что ж?.. Таиться
не стану —
не раз бродило в
голове, как бы с добрым молодцем самокрутку сыграть… Да
не хочу… Матушку
не хочу оскорбить — вот что. А впрочем, и дело-то пустое, хлопот
не стоит…
— И кому б такая блажь вспала в
голову, чтоб меня взять за себя?..
Не бывать мне кроткой, послушной женой — была б я сварливая, злая, неугодливая!.. На малый час
не было б от меня мужу спокою!.. Служи мне, как извечный кабальный, ни шаг
из воли моей выйти
не смей, все по-моему делай! А вздумал бы наперекор, на все бы
пошла. Жизни
не пожалела б, а уж
не дала бы единого часа над собой верховодить!..
Неточные совпадения
Мы тронулись в путь; с трудом пять худых кляч тащили наши повозки по извилистой дороге на Гуд-гору; мы
шли пешком сзади, подкладывая камни под колеса, когда лошади выбивались
из сил; казалось, дорога вела на небо, потому что, сколько глаз мог разглядеть, она все поднималась и наконец пропадала в облаке, которое еще с вечера отдыхало на вершине Гуд-горы, как коршун, ожидающий добычу; снег хрустел под ногами нашими; воздух становился так редок, что было больно дышать; кровь поминутно приливала в
голову, но со всем тем какое-то отрадное чувство распространилось по всем моим жилам, и мне было как-то весело, что я так высоко над миром: чувство детское,
не спорю, но, удаляясь от условий общества и приближаясь к природе, мы невольно становимся детьми; все приобретенное отпадает от души, и она делается вновь такою, какой была некогда и, верно, будет когда-нибудь опять.
Если мне, например, до сих пор говорили: «возлюби» и я возлюблял, то что
из того выходило? — продолжал Петр Петрович, может быть с излишнею поспешностью, — выходило то, что я рвал кафтан пополам, делился с ближним, и оба мы оставались наполовину
голы, по русской пословице: «
Пойдешь за несколькими зайцами разом, и ни одного
не достигнешь».
Они
шли с открытыми
головами, с длинными чубами; бороды у них были отпущены. Они
шли не боязливо,
не угрюмо, но с какою-то тихою горделивостию; их платья
из дорогого сукна износились и болтались на них ветхими лоскутьями; они
не глядели и
не кланялись народу. Впереди всех
шел Остап.
— Молчи ж, говорят тебе, чертова детина! — закричал Товкач сердито, как нянька, выведенная
из терпенья, кричит неугомонному повесе-ребенку. — Что пользы знать тебе, как выбрался? Довольно того, что выбрался. Нашлись люди, которые тебя
не выдали, — ну, и будет с тебя! Нам еще немало ночей скакать вместе. Ты думаешь, что
пошел за простого козака? Нет, твою
голову оценили в две тысячи червонных.
Этот долг можно заплатить
из выручки за хлеб. Что ж он так приуныл? Ах, Боже мой, как все может переменить вид в одну минуту! А там, в деревне, они распорядятся с поверенным собрать оброк; да, наконец, Штольцу напишет: тот даст денег и потом приедет и устроит ему Обломовку на
славу, он всюду дороги проведет, и мостов настроит, и школы заведет… А там они, с Ольгой!.. Боже! Вот оно, счастье!.. Как это все ему в
голову не пришло!