Неточные совпадения
Бросила горшки свои Фекла; села на лавку и, ухватясь руками за колена, вся вытянулась вперед, зорко глядя на сыновей. И
вдруг стала такая бледная, что краше во гроб кладут. Чужим теплом Трифоновы дети
не грелись, чужого куска
не едали, родительского дома отродясь
не покидали. И никогда у отца с матерью на мысли того
не бывало, чтобы когда-нибудь их сыновьям довелось на чужой стороне хлеб добывать. Горько бедной Фекле. Глядела, глядела старуха на своих соколиков и заревела в источный голос.
Ровно отуманило Алексея, как услышал он хозяйский приказ идти в Настину светлицу. Чего во сне
не снилось, о чем если иной раз и приходило на ум, так разве как о деле несбыточном,
вдруг как с неба свалилось.
Хотя Фленушка только о том Насте и твердила, что приведет к ней Алексея, но речам ее Настя веры
не давала, думала, что шутит она… И
вдруг перед ней, как из земли вырос, — стоит Алексей.
Прежде ночь переночевать места
не было, а теперь, что называется,
не грело,
не горело, а
вдруг осветило: все в родню лезут, на житье к себе манят.
— Мое, брат, место завсегда при мне, — отвечал Микешка. — Аль
не знаешь, какой я здесь человек? Хозяйский шурин, Аксинье Захаровне брат родной. Ты
не смотри, что я в отрепье хожу… — свысока заговорил Микешка и
вдруг, понизив голос и кланяясь, сказал: — Дай, Алексей Трифоныч, двугривенничек!
— Слушай, Аксинья, — говорил хозяйке своей Патап Максимыч, — с самой той поры, как взяли мы Груню в дочери, Господь, видимо, благословляет нас. Сиротка к нам в дом счастье принесла, и я так в мыслях держу: что ни подал нам Бог, — за нее, за голубку, все подал. Смотри ж у меня, —
не ровен час, все под Богом ходим, — коли
вдруг пошлет мне Господь смертный час, и
не успею я насчет Груни распоряженья сделать, ты без меня ее
не обидь.
— Яким Прохорыч?.. — быстро вскинув на паломника заблиставшими глазами, вскрикнула игуменья и
вдруг поправила «наметку», опустя креп на глаза. —
Не чаяла с тобой свидеться, — прибавила она более спокойно.
Но тут
вдруг ему вспомнились рассказы Снежковых про дочерей Стужина. И мерещится Патапу Максимычу, что Михайло Данилыч оголил Настю чуть
не до пояса, посадил боком на лошадь и возит по московским улицам… Народ бежит, дивуется… Срам-от, срам-от какой… А Настасья плачет, убивается, неохота позор принимать… А делать ей нечего: муж того хочет, а муж голова.
Вдруг слышит он возню в сенях. Прислушивается — что-то тащат по полу…
Не воры ль забрались?.. Отворил дверь: мать Манефа в дорожной шубе со свечой в руках на пороге моленной стоит, а дюжая Анафролия с Евпраксией-канонницей тащит вниз по лестнице чемодан с пожитками игуменьи.
И
вдруг не сонное видение,
не образ, зримый только духом, а как есть человек во плоти, полный жизни, явился перед нею… Смутилась старица… Насмеялся враг рода человеческого над ее подвигами и богомыслием!.. Для чего ж были долгие годы душевной борьбы, к чему послужили всякого рода лишения, суровый пост, измождение плоти, слезная, умная молитва?.. Неужели все напрасно?.. Минута одна, и как вихрем свеяны двадцатипятилетние труды, молитвы, воздыхания, все, все…
И
вдруг нечаянно, негаданно явился он… Как огнем охватило Манефу, когда, взглянув на паломника, она признала в нем дорогого когда-то ей человека… Она, закаленная в долгой борьбе со страстями, она, победившая в себе ветхого человека со всеми влеченьями к миру, чувственности, суете, она, умертвившая в себе сердце и сладкие его обольщения, едва могла сдержать себя при виде Стуколова, едва
не выдала людям давнюю, никому
не ведомую тайну.
Хоть и верил он Сергею Андреичу, хоть
не боялся передать ему тайны, а все-таки слово про золото
не по маслу с языка сошло. И когда он с тайной своей распростался, ровно куль у него с плеч скатился… Вздохнул даже — до того
вдруг так облегчало.
— А чего ради в ихнее дело обещал я идти? —
вдруг вскрикнул Патап Максимыч. — Как мне сразу
не увидеть было ихнего мошенства?.. Затем я на Ветлугу ездил, затем и маету принимал… чтоб разведать про них, чтоб на чистую воду плутов вывести… А к тебе в город зачем бы приезжать?.. По золоту ты человек знающий, с кем же, как
не с тобой, размотать ихнюю плутню… Думаешь, верил им?.. Держи карман!.. Нет, друг, еще тот человек на свет
не рожден, что проведет Патапа Чапурина.
Ровно
не она; заговоришь с ней, то заревом вспыхнет, то муки белей станет, глаза горят, а
вдруг ни с того ни с сего затуманятся.
— Взял человечка, да
не знаю, выйдет ли толк, — отвечала Манефа. — Парень, сказывают, по ихним делам искусный, да молод больно… И то мне за диковинку, что братец так скоро решился приказчиком его сделать. По всяким делам, по домашним ли, по торговым ли, кажись, он у нас
не торопыга, а тут его ровно шилом кольнуло, прости Господи, сразу решил… Какую-нибудь неделю выжил у него парень в работниках,
вдруг как нежданный карась в вершу попал… Приказчиком!..
Дивом казалось ей, понять
не могла, как это она
вдруг с Алексеем поладила. В самое то время, как сердце в ней раскипелось, когда гневом так и рвало душу ее,
вдруг ни с того ни с сего помирились, ровно допрежь того и ссоры никакой
не бывало… Увидала слезы, услыхала рыданья — воском растаяла.
Не видывала до той поры она, ни от кого даже
не слыхивала, чтоб парни перед девицами плакали, — а этот…
Думала прежде Настя, что Алеша ее ровно сказочный богатырь: и телом силен, и душою могуч, и что на целом свете нет человека ему по плечу…
вдруг он плачет, рыдает и, еще ничего
не видя, трусит Патапа Максимыча, как старая баба домового… Где же удаль молодецкая, где сила богатырская?.. Видно, у него только обличье соколье, а душа-то воронья…
—
Не шелковы рубахи у меня на уме, Патап Максимыч, — скорбно молвил Алексей. — Тут отец убивается, захворал от недостатков, матушка кажду ночь плачет, а я шелкову рубаху
вдруг вздену!
Не так мы, Патап Максимыч, в прежние годы великий праздник встречали!.. Тоже были люди… А ноне — и гостей угостить
не на что и сестрам на улицу
не в чем выйти…
Не ваши бы милости, разговеться-то нечем бы было.
— Что ж так, матушка?.. Раздумала? — спросила Фленушка. — Целу зиму работой торопила, чтоб омофор скорей зачинать, а теперь
вдруг и
не надо…
— Как же, матушка,
не поминать? — ответил Алексей. — Долго ведь жили у вас, нельзя
вдруг позабыть.
И
вдруг темным мóроком пала ему на ум Настя… Вспомнилось, как вдвоем в подклете посиживали, тайные любовные речи говаривали; вспомнилось, как гордая красавица
не снесла пыла страсти — отдалась желанному и душой и телом.
Писем
не привез, на речах подал весть, что Патап Максимыч, по желанью Марьи Гавриловны, снарядил было в путь обеих дочерей, но
вдруг с Настасьей Патаповной что-то попритчилось, и теперь лежит она без памяти,
не знают, в живых останется ли.
— Вот горе-то какое у нас, Алексеюшка, — молвил, покачав головой, Пантелей. — Нежданно, негаданно —
вдруг… Кажется, кому бы и жить, как
не ей… Молодехонька была, Царство ей Небесное, из себя красавица, каких на свете мало живет, все-то ее любили, опять же во всяком довольстве жила, чего душа ни захочет, все перед ней готово… Да, видно, человек гадает по-своему, а Бог решает по-своему.
— Какую же, Флена Васильевна? — разводя руками, молвил Василий Борисыч. — Право,
не вздумаю
вдруг… Разве про тирана? На Иргизе, в Покровском, девицы, бывало, певали ее…
— Полноте, матушка, — молвил Василий Борисыч. —
Не сейчас же
вдруг. Господь милостив — на ваш век потерпит.
Справивши дела Патапа Максимыча в Красной Рамени, поехал Алексей в губернский город. С малолетства живучи в родных лесах безвыездно,
не видавши ничего, кроме болот да малых деревушек своего околотка, диву дался он, когда перед глазами его
вдруг раскинулись и высокие крутые горы, и красавец город, и синее широкое раздолье матушки Волги.
Все поклали в сундуки — и одежу, и посуду, и другие вещи: мебель только да цветы остались. Уложившись, успокоилась Марья Гавриловна, и
не то утомилась она непривычною работою,
не то на душу темное облачко налетело,
вдруг опустилась и взгрустнула.
В первый раз приезжал — заигрывал, еще побывать обещался, гостинцев привезти, и
вдруг ни с того ни с сего — взглядом подарить
не хочет…
— Этого, друг мой,
не говори. Далеко
не повсюду, — возразила Манефа. — Который народ посерее, тот об австрийских и слышать
не хочет, новшеств страшится… И в самом деле, как подумаешь: ни мало ни много двести лет
не было епископского чина, и
вдруг ни с того ни с сего архиереи явились… Сумнительно народу-то, Василий Борисыч… Боятся, опасаются… Души бы
не погубить, спасенья
не лишиться бы!..
Вдруг под общий смех опрометью влетела Устинья Московка. Лицо бледное, головной платок набок, сама растрепанная, глаза красные, слезы в три ручья… С визгом и воплем подбежала к кровати, ринулась на постель и разразилась рыданьями… Все обступили ее, с участием расспрашивали, но, уткнувши голову в подушку, она ничему
не внимала… Догадалась Фленушка, с чего Устинья убивается, но
не сказала ни слова, хоть
не меньше других вкруг нее суетилась.
— Слушай, —
вдруг пораженная новой,
не приходившей дотоле ей мыслью, сказала Манефа. —
Не хочешь ли в мир уйти?
Жалко стало Василью Борисычу, что на прощанье маленько поразладил он с матерью Манефой. Полюбил он умную, рассудливую старицу и во время житья в Комарове искренно к ней привязался… И
вдруг на последних-то днях завелась ссора
не ссора, а немалая остуда.
— Какое горестное известие получили вы, матушка!.. Про Оленево-то!.. Признаться вам по всей откровенности, до сегодня
не очень-то верилось мне, чтоб могло последовать такое распоряжение! Лет полтораста стоят скиты Керженские, и
вдруг ни с того ни с сего вздумали их разорять!
Не может этого быть, думал я. А теперь, когда получили вы такое известие, приходится верить.
— А коль мудрено, так и речей
не заводи, — сказала Фленушка и
вдруг, ровно туча, нахмурилась, закинула за спину руки и стала тяжелыми шагами взад и вперед расхаживать по горнице. Глаза у нее так и горели.
«Она вся теперь в его власти, — ходя по венцу горы, думал Чапурин. —
Вдруг он
не захочет?..
Вдруг ко взысканью представит?.. Разве мало видел от меня милостей?..
Не камень же в самом деле!..»
Вдруг по всему дому звон раздался. Давно ль
не умел Алексей сладить со звонком на крыльце у Колышкина, а теперь сам приделал звонки к подъезду «благоприобретенного» дома и каждый раз звонил так усердно, как разве только деревенски ребятишки звонят о Пасхе на сельских колокольнях.
За веселым хохотом ни матери, ни белицы
не слыхали, что возле лужайки, где сидели они,
вдруг захрустели в перелеске сухие сучья валежника, зашуршали раздвигаемые кусты можжевельника и молодой осиновой поросли.