Неточные совпадения
Парень он
не дурак, руки золотые, рыло-то, на
беду, погано.
С одной
бедой трудовому человеку
не больно хитро справиться.
Фленушка пошла из горницы, следом за ней Параша. Настя осталась. Как в воду опущенная, молча сидела она у окна,
не слушая разговоров про сиротские дворы и бедные обители. Отцовские речи про жениха глубоко запали ей на сердце. Теперь знала она, что Патап Максимыч в самом деле задумал выдать ее за кого-то незнаемого. Каждое слово отцовское как ножом ее по сердцу резало. Только о том теперь и думает Настя, как бы избыть грозящую
беду.
«Уснула, — подумала Аксинья Захаровна. — Пускай ее отдохнет… Эка
беда стряслась, и
не чаяла я такой!.. Гляди-кась, в черницы захотела, и что ей это в головоньку втемяшилось?.. На то ли я ее родила да вырастила?.. А все Максимыч!.. Лезет со своим женихом!..»
Сказав жене, какое слово молвила ему Настя, Патап Максимыч строго-настрого наказал ей глядеть за дочерью в оба, чтоб девка в самом деле, забрав дурь в голову,
бед не натворила.
— Сохрани тебя Господи и помилуй!.. — возразила Фленушка. — Говорила тебе и теперь говорю, чтоб про это дело, кроме меня, никто
не знал.
Не то быть
беде на твоей голове.
— До вас, Патап Максимыч, — отвечала она плаксивым голосом. —
Беда у меня случилась,
не знаю, как и пособить. Матушка Манефа пелену велела мне в пяльцах вышивать. На срок, к Масленице, поспела бы беспременно.
Детство и молодость Никитишна провела в горе, в
бедах и страшной нищете. Казались те
беды нескончаемыми, а горе безвыходным. Но никто как Бог, на него одного полагалась сызмальства Никитишна, и
не постыдил Господь надежды ее; послал старость покойную: всеми она любима, всем довольна, добро по силе ежечасно может творить. Чего еще? Доживала старушка век свой в радости, благодарила Бога.
Ведь мать хоть и пьяная и безумная, а высоко руку подымет, да
не больно опустит, чужой же человек колотит дитя,
не рассудя,
не велика, дескать,
беда, хоть и калекой станет век доживать.
И крепко-накрепко заказали бы бабам беречь сироту, приглядывать, чтоб коим грехом
не окривел аль зубов передних ему
не вышибли;
не то
беда: задаром пропадут и мирской хлеб и посиротские хлопоты.
Пришла
беда, откуда она и
не чаяла: толкнул бес свекра в ребро, навел на него искушение; зачал старый молодую сноху на любовь склонять, отходу ей
не дает, ровно пришил его кто к сарафану Никитишны.
Хоть родину добром поминать ей было нечего, — кроме
бед да горя, Никитишна там ничего
не ведала, — а все же тянуло ее на родную сторону:
не осталась в городе жить, приехала в свою деревню Ключовку.
— Покаместь
не видал, — сказал Патап Максимыч. — Да вот беда-то кумушка, что ты расхворалась.
Ну, подумал я, это еще
не велика
беда; кака девка без реву замуж выходит?..
Хорошо, как на двадцать на девять целковых под руку подвернется,
беда не велика.
Не раз друг друга из
беды выручали,
не раз помощь в пору, вовремя друг другу подавали.
С младенческой колыбели до брачного венца никогда почти
не знавала она ни
бед, ни печалей, а приняв венец, рай в мужнин дом внесла и царила в нем.
Почти
не знала
бед и печалей, но
не совсем же они были ей
не ведомы.
И над Груней, еще девочкой, внезапно грозой разразилась
беда тяжкая, и пришлась бы она ребенку
не под силу, если б
не нашлось добрых людей, что любовью своей отвели грозу и наполнили мирным счастьем душу девочки.
Детей любила, да по-своему: в неряшестве Спиридоновна
беды не видала, а тукманки, думала она, детям нужны: умнее растут…
— Вот, кум, посмотри на мое житье! — говорил Иван Григорьич. — Полюбуйся: одну обварили, другую избили… Из дому уедешь, только у тебя и думы — целы ли дети, друг мой любезный,
беда неизбывная…
Не придумаю, что и делать…
— А ты
не гляди снаружи, гляди снутри, — сказал Патап Максимыч. — Умница-то какой!.. Все может сделать, а уж на работу —
беда!.. Так я его, куманек, возлюбил, что, кажись, точно родной он мне стал. Вот и Захаровна то же скажет.
«Родной дядя! Так он сказал, — думала Настя. — Дядя,
не брат, он сказал. Значит, у тяти и тут про меня дума была… Ох, чтоб
беде не случиться!..»
Чего мы там
не натерпелись, каких бед-напастей
не испытали; сторона незнакомая, чужая, и совсем как есть пустая — нигде человечья лица
не увидишь, одни звери бродят по той пустыни.
— Большой провинности
не было, — хмурясь и нехотя отвечал Чапурин, — а покрепче держать ее
не мешает… Берегись
беды, пока нет ее, придет, ни замками, ни запорами тогда
не поможешь… Видишь ли что? — продолжал он, понизив голос. — Да смотри, чтоб слова мои
не в пронос были.
В ногах валялась она перед Платонидой и даже перед Фотиньей, Христом-Богом молила их сохранить тайну дочери. Злы были на спесивую Матренушку осиповские ребята,
не забыли ее гордой повадки, насмешек ее над их исканьями… Узнали б про
беду, что стряслась над ней, как раз дегтем ворота Чапурина вымазали б… И
не снес бы старый позора, все бы выместил на Матренушке плетью да кулаками.
—
Не один миллион, три, пять, десять наживешь, — с жаром стал уверять Патапа Максимыча Стуколов. — Лиха
беда начать, а там загребай деньги. Золота на Ветлуге, говорю тебе, видимо-невидимо. Чего уж я — человек бывалый, много видал золотых приисков — и в Сибири и на Урале, а как посмотрел я на ветлужские палестины, так и у меня с дива руки опустились… Да что тут толковать, слушай. Мы так положим, что на все на это дело нужно сто тысяч серебром.
— Како езжать? — отозвался Патап Максимыч. — Кого сюда леший понесет? Ведь это сам ты видишь, что такое: выехали — еще
не брезжилось, а гляди-ка, уж смеркаться зачинает. Где мы, куда заехали, сам леший
не разберет…
Беда, просто
беда… Ах, чтобы всех вас прорвало! — ругался Патап Максимыч. — И понесло же меня с тобой: тут прежде смерти живот положишь!
— Вот она, — сказал Стуколов, вынимая из дорожного кошеля круглую деревянную коробку с компасом. —
Не видывал? То-то… та матка корабли водит, без нее, что в море, что в пустыне аль в дремучем лесу, никак невозможно, потому она все стороны показывает и сбиться с пути
не дает. В Сибири в тайгу без матки
не ходят, без нее
беда, пропадешь.
Вот светится маленькая полынья на грязно-зеленой трясине. Что-то вроде колодца. Вода с берегами вровень. Это «окно».
Беда оступиться в это «окно» — там бездонная пропасть.
Не в пример опасней «окон» «вадья» — тоже открытая круглая полынья, но
не в один десяток сажен ширины. Ее берега из топкого торфяного слоя, едва прикрывающего воду. Кто ступит на эту обманчивую почву, нет тому спасенья. «Вадья» как раз засосет его в бездну.
— Артель лишку
не берет, — сказал дядя Онуфрий, отстраняя руку Патапа Максимыча. — Что следовало — взято, лишнего
не надо… Счастливо оставаться, ваше степенство!.. Путь вам чистый, дорога скатертью!.. Да вот еще что я скажу тебе, господин купец; послушай ты меня, старика: пока лесами едешь,
не говори ты черного слова. В степи как хочешь, а в лесу
не поминай его… До
беды недалече… Даром, что зима теперь, даром, что темная сила спит теперь под землей… На это
не надейся!.. Хитер ведь он!..
— Пошел расписывать! — молвил Патап Максимыч. — Везде-то у него грехи да ереси, шагу ты
не ступишь,
не осудивши кого… Что за
беда, что они церковники? И между церковниками зачастую попадают хорошие люди, зато и меж староверами такие есть, что снаружи-то «блажен муж», а внутри «вскуе шаташася».
Ах, увы,
беда,
Приходит чреда,
Не вем, когда
Отсель возьмут куда…
Боюся Страшного суда,
И где явлюся я тогда?..
— Меня бойчей — вот как, — оживляясь, ответила Фленушка. — Чуть
не всем домом вертит. На что родитель — медведь, и того к рукам прибрала. Такая стала отважная, такая удалая, что
беда.
Куда деваться двадцатипятилетней вдове, где приклонить утомленную
бедами и горькими напастями голову? Нет на свете близкого человека, одна как перст, одна голова в поле,
не с кем поговорить,
не с кем посоветоваться. На другой день похорон писала к брату и матери Манефе, уведомляя о перемене судьбы, с ней толковала молодая вдова, как и где лучше жить — к брату ехать
не хотелось Марье Гавриловне, а одной жить
не приходится. Сказала Манефа...
— Только смотри, мать Таифа, — сказал наперед Пантелей, — опричь матушки Манефы словечка никому
не моги проронить, потому, коли молва разнесется, —
беда… Ты мне наперед перед образом побожись.
Греби-загребай, набивай мошну дорогой казной, тогда
не лиха
беда и посвататься.
И много и долго размышляла Настя про злую судьбу свою, про свою долю несчастную. Стоит в молельной, перебирает рукой шитую бисером и золотом лестовку, а сама все про
беду свою думает, все враг Алешка на ум лезет. Гонит Настя прочь докучные мысли про лиходея,
не хочет вспоминать про губителя, а он тут как тут…
—
Не таков человек, — ответил Алексей. — Тут до
беды недолго.
— До кровавой
беды, моя ненаглядная, до смертного убойства, — сказал Алексей. — Горд и кичлив Патап Максимыч… Страшен!.. На погибель мне твой родитель!..
Не снести его душе, чтобы дочь его любимая за нищим голышом была… Быть мне от него убитому!.. Помяни мое слово, Настенька!..
Как же
не убиваться мне, как сердцем
не болеть, когда он в неминучую
беду лезет…
Скажи мне правду истинную,
не утай ничего, Алексеюшка, авось поможет Господь
беду отвести…
— Да что ж тут неладного, Пантелей Прохорыч? — спросил Алексей. — В толк
не могу я принять, какая
беда тут, по-твоему…
Одна
беда, попа
не доспели, придется на такой великий праздник сиротскую службу отправить…
— Горе мое, мамынька, великое,
беда моя неизбывная!..
Не выплакать того горя до смерти!.. А я-то все одна да одна,
не с кем разделить моего горя-беды… Ну и полегчало маленько на сердце… Фленушку увижу, хоть с ней чуточку развею печали мои.
— И дорога же, друг! — сказал Родион. — К вам-то ближе еще туда-сюда, а у нас, вкруг Оленева,
беда!.. На Колосковской гати совсем завязли… Часа три пробились… Уж я на деревню за народом бегал…
Не приведи Господи.
— Да полно ж, матушка, — наклоняясь головой на плечо игуменьи, сквозь слезы молвила Фленушка, — что о том поминать?.. Осталась жива, сохранил Господь… ну и слава Богу. Зачем грустить да печалиться?.. Прошли
беды, минули печали, Бога благодарить надо, а
не горевать.
«Вещий тот сон, — думает Алексей. — Да нет, быть того
не может,
не статочное дело!..
Не вымолвить Настасье отцу с матерью ни единого слова… Без меры горда,
не откроет
беду свою девичью,
не захочет накинуть позора на свою голову…»
Сколько лет в келарне хозяйствует, никогда такой
беды не случалось.