Неточные совпадения
А
на озере Светлом Яре, тихим летним вечером, виднеются отраженные в воде стены, церкви, монастыри, терема княженецкие, хоромы боярские, дворы посадских
людей.
Другой
на месте заволжанина давно бы с голода помер, но он не лежебок,
человек досужий.
Волга — рукой подать. Что мужик в неделю наработает, тотчас
на пристань везет, а поленился —
на соседний базар. Больших барышей ему не нажить; и за Волгой не всяк в «тысячники» вылезет, зато, как ни плоха работа, как работников в семье ни мало, заволжанин век свой сыт, одет, обут, и податные за ним не стоят. Чего ж еще?.. И за то слава те, Господи!.. Не всем же в золоте ходить, в руках серебро носить, хоть и каждому русскому
человеку такую судьбу няньки да мамки напевают, когда еще он в колыбели лежит.
Настя с Парашей, воротясь к отцу, к матери, расположились в светлицах своих, а разукрасить их отец не поскупился. Вечерком, как они убрались, пришел к дочерям Патап Максимыч поглядеть
на их новоселье и взял рукописную тетрадку, лежавшую у Насти
на столике. Тут были «Стихи об Иоасафе царевиче», «Об Алексее Божьем
человеке», «Древян гроб сосновый» и рядом с этой пса́льмой «Похвала пустыне». Она начиналась словами...
Знамо дело, зачем в Комаров
люди ездят:
на могилку к честному отцу Ионе от зубной скорби помолиться,
на поклоненье могилке матушки Маргариты.
— То-то.
На, прими, — сказал он, подавая жене закрытый бурак, но, увидя входившую канонницу, отдал ей, примолвив: — Ей лучше принять, она свят
человек. Возьми-ка, Евпраксеюшка, воду богоявленскую.
Потом взял свечу и пошел
на заднюю половину Богу молиться. Едва вышел в сени, повалился ему в ноги какой-то
человек.
Беспременно, говорит, накрою Чапурина в моленной
на службе, ноне-де староверам воля отошла: поеду, говорит, в город и докажу, что у Чапуриных в деревне Осиповке моленна, посторонни
люди в нее
на богомолье сходятся.
Жил старый Трифон Лохматый да Бога благодарил. Тихо жил, смирно, с соседями в любви да в совете; добрая слава шла про него далеко. Обиды от Лохматого никто не видал, каждому
человеку он по силе своей рад был сделать добро. Пуще всего не любил мирских пересудов. Терпеть не мог, как иной раз дочери, набравшись вестей
на супрядках аль у колодца, зачнут языками косточки кому-нибудь перемывать.
— Расшумелись, как воробьи к дождю! — крикнет, бывало,
на них. —
Люди врут, а вы вранье разносить?.. Потараторьте-ка еще у меня, сороки, сниму плеть с колка, научу уму-разуму.
— Да что же не знаться-то?.. Что ты за тысячник такой?.. Ишь гордыня какая налезла, — говорила Фекла. — Чем Карп Алексеич не
человек? И денег вволю, и начальство его знает. Глянь-ка
на него,
человек молодой, мирским захребетником был, а теперь перед ним всяк шапку ломит.
— Какой же грех, — сказала мать Манефа, — лишь бы было заповеданное. И у нас порой
на мирских
людей мясное стряпают, белицам тоже ину пору. Спроси дочерей, садились ли они у меня
на обед без курочки аль без говядины во дни положеные.
Любит русский
человек, выпарившись, зимой
на снегу поваляться, летом в студеной воде искупаться.
Редко выищется такой
человек, чтобы взял за себя старую; разве иная за вдовца старика
на большую семью пойдет.
Случается, и это бывает нередко, что родители жениха и невесты, если не из богатых, тайком от
людей, даже от близкой родни, столкуются меж себя про свадьбу детей и решат не играть свадьбы «честью», во избежание расходов
на пиры и дары.
Верный был
человек, хозяйское добро берег пуще глаза, работники у него по струнке ходили,
на его руках и токарни были и красильни, иной раз заместо Патапа Максимыча и
на торги езжал.
Народ, что у него работал, не сподручен к такому делу: иной и верен был, и
человек постоянный, да по посуденной части толку не смыслит, а у другого и толк был в голове, да положиться
на него боязно.
— Плату положил бы я хорошую, ничем бы ты от меня обижен не остался, — продолжал Патап Максимыч. — Дома ли у отца стал токарничать, в
людях ли, столько тебе не получить, сколько я положу. Я бы тебе все заведенье сдал: и токарни, и красильни, и запасы все, и товар, — а как
на Низ случится самому сплыть аль куда в другое место, я б и дом
на тебя с Пантелеем покидал. Как при покойнике Савельиче было, так бы и при тебе. Ты с отцом-то толком поговори.
Немало
людей на Дарью заглядывалось, но она хоть и солдатка, как есть мирской
человек, но берегла себя строго, умела подлипал от себя подальше спроваживать.
Пошел повар в тысяче рублях, но знающие
люди говорили, что тузу не грех бы было и подороже Петрушку поставить, потому что дело свое он знал
на редкость: в Английском клубе учился, сам Рахманов [Известный московский любитель покушать, проевший несколько тысяч душ крестьян.] раза два его одобрял.
На такие спроваживанья беглых
людей за Дунай-реку большие мастерицы бывали матери-келейницы.
«Ну, — подумала тогда Никитишна, — будет
на чужих
людей жить, надо свой домишко заводить».
Сказывал
людям Никифор Захарыч, что по торговым делам разъезжает, а
на самом деле из кабака в кабак метался, только
на разуме и было что гульба да бражничанье.
Душ пять
на своем веку из огня выхватил да из Волги
человек семь.
Патапушка да Ванюшка с ребятишками вместе
на улице в козны да в горелки игрывали, у келейницы Капитолины вместе грамоте обучились, вместе в
люди вышли.
Самый вздорный
человек, самый охочий до ссор и брани стихал
на глазах кроткой разумницы и потом сам
на стороне говорил, что при Аграфене Петровне вздорить никак не приходится.
Тогда взглянул Господь
на сироту милосердным оком и послал к ней доброго
человека.
Бросил свое дело добрый
человек и пустился
на розыски.
И благословение Божие почило
на добром
человеке и
на всем доме его: в семь лет, что прожила Груня под покровом его, седмерицею достаток его увеличился, из зажиточного крестьянина стал он первым богачом по всему Заволжью.
Только что Груня заневестилась, стал Патап Максимыч присматривать хорошего степенного
человека,
на руки которого, без страха за судьбу, без опасенья за долю счастливую, можно бы было отдать богоданную дочку.
— Ах, Грунюшка моя, Грунюшка! — говорил глубоко растроганный Патап Максимыч, обнимая девушку и нежно целуя ее. — Ангельская твоя душенька!.. Отец твой с матерью
на небесах взыграли теперь!.. И аще согрешили в чем перед Господом, искупила ты грехи родительские. Стар я
человек, много всего
на веку я видал, а такой любви к ближнему, такой жалости к малым сиротам не видывал, не слыхивал… Чистая, святая твоя душенька!..
— Бог простит, Бог благословит, — сказала, кланяясь в пояс, Манефа, потом поликовалась [У старообрядцев монахи и монахини, иногда даже христосуясь
на Пасхе, не целуются ни между собой, ни с посторонними. Монахи с мужчинами, монахини с женщинами только «ликуются», то есть щеками прикладываются к щекам другого. Монахам также строго запрещено «ликоваться» с мальчиками и с молодыми
людьми, у которых еще ус не пробился.] с Аграфеной Петровной и низко поклонилась Ивану Григорьичу.
Как Никитишна ни спорила, сколько ни говорила, что не следует готовить к чаю этого стола, что у хороших
людей так не водится, Патап Максимыч настоял
на своем, убеждая куму-повариху тем, что «ведь не губернатор в гости к нему едет, будут
люди свои, старозаветные, такие, что перед чайком от настоечки никогда не прочь».
— В годы взял. В приказчики.
На место Савельича к заведенью и к дому приставил, — отвечал Патап Максимыч. — Без такого
человека мне невозможно: перво дело, за работой глаз нужен, мне одному не углядеть; опять же по делам дом покидаю
на месяц и
на два, и больше: надо
на кого заведенье оставить. Для того и взял молодого Лохматого.
Злые
люди не знай чего наплетут
на девонек…
— Не пьет теперь, — сказал Патап Максимыч. — Не дают, а пропивать-то нечего… Знаешь что, Аксинья, он тебе все же брат, не одеть ли его как следует да не позвать ли сюда? Пусть его с нами попразднует. Моя одежа ему как раз по плечу. Синяки-то
на роже прошли,
человеком смотрит. Как думаешь?
— И думать не моги! — крикнула она. — Его как путного обрядили, до хороших
людей допустили, а он на-тка поди!.. Не в кабак, батька, затесался!.. Прочь, прочь!.. И подходить к водке не смей!..
По всему было видно, что
человек этот много видал
на своем веку, а еще больше испытал треволнений всякого рода.
Сидел Стуколов, склонив голову, и, глядя в землю, глубоко вздыхал при таких ответах. Сознавал, что, воротясь после долгих странствий
на родину, стал он в ней чужанином. Не то что
людей, домов-то прежних не было; город, откуда родом был, два раза дотла выгорал и два раза вновь обстраивался. Ни родных, ни друзей не нашел
на старом пепелище — всех прибрал Господь. И тут-то спознал Яким Прохорыч всю правду старого русского присловья: «Не временем годы долги — долги годы отлучкой с родной стороны».
И аще исполните мое слово — в сем мире будет вам от
людей похвала и слава, а в будущем веце от Господа неизглаголанное блаженство…» Как услышал я такие глаголы, тотчас игумну земно поклонился, стал просить его благословенья
на подвиг дальнего странства.
Еще больше тут к нам из России путников
на дальнее странство набралось — стало всего нас
человек сорок.
Новые трудники
на подвиг странства сыскались, опять все
люди молодые, всего двадцать пять
человек…
И напала
на нас во Египте чума: из двадцати пяти
человек осталось нас двое…
На том озере большие острова есть, и
на тех островах живут русские
люди старой веры.
Выпуску оттудова пришлым
людям нету, боятся те опонцы, чтоб
на Руси про них не спознали и назад в русское царство их не воротили…
А там в первые три года свежаков [Новый, недавний пришелец.] с островов
на берег великого озера не пускают, пока не уверятся, что не сбежит тот
человек во матушку во Россию.
На сибирском рубеже стоят снежные горы; без проводника, не зная тамошних мест, их ввек не перелезть, да послал Господь мне доброго
человека из варнаков — беглый каторжный, значит, — вывел
на русскую землю!..
Не
на ветер стары
люди говаривали: «Незрел виноград, невкусен, млад
человек неискусен; а молоденький умок, что весенний ледок…» Пройдут, батюшка Данило Тихоныч, красные-то годы, пройдет молодость: возлюбят тогда и одежу степенную, святыми отцами благословенную и нам, грешным, заповеданную; возлюбят и старинку нашу боголюбезную, свычаи да обычаи, что дедами, прадедами нерушимо уложены.
— Так-с, — ответил Данило Тихоныч. — Истину изволите говорить, сударыня Аксинья Захаровна… Ну, а уж насчет хоша бы, примером будучи сказать, этого табачного зелья, и деткам не возбраняет, и сам в чужих
людях не брезгует…
На этом уж извините…
В позапрошлом году, зимой, сижу я раз вечером у Семена Елизарыча, было еще из наших
человека два; сидим, про дела толкуем, а чай разливает матушка Семена Елизарыча, старушка древняя, редко когда и в
люди кажется, больше все
на молитве в своем мезонине пребывает.
Неточные совпадения
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит
на Ленского Евгений. // «Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит и
людей зовет. // Зарецкий бережно кладет //
На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят // И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, // И полетели как стрела.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и
людей //
На самом утре наших дней.
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы, право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы
на аршин загрязнут, // Лишь
на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты,
люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
С каждым годом притворялись окна в его доме, наконец остались только два, из которых одно, как уже видел читатель, было заклеено бумагою; с каждым годом уходили из вида более и более главные части хозяйства, и мелкий взгляд его обращался к бумажкам и перышкам, которые он собирал в своей комнате; неуступчивее становился он к покупщикам, которые приезжали забирать у него хозяйственные произведения; покупщики торговались, торговались и наконец бросили его вовсе, сказавши, что это бес, а не
человек; сено и хлеб гнили, клади и стоги обращались в чистый навоз, хоть разводи
на них капусту, мука в подвалах превратилась в камень, и нужно было ее рубить, к сукнам, холстам и домашним материям страшно было притронуться: они обращались в пыль.
Но за неимением военного поприща,
на котором бы, может быть, он был честным
человеком, он пакостил и гадил.