Неточные совпадения
Уж как, кажется, ни колотил Никифор жены своей, уж как, кажется, ни постыла она ему была за то, что сама навязалась
на шею и обманом повенчалась с ним, а жалко стало ему Мавры, полюбилась тут она ему с чего-то. Проклятого разлучника, скоробогатовского целовальника, так бы и прошиб до
смерти…
— Да не хмурься же, Настенька! — шепотом молвила крестнице Никитишна, наклонясь к ней будто для того, чтоб ожерелье
на шее поправить. — Чтой-то ты, матка, какая сидишь?.. Ровно к
смерти приговоренная… Гляди у меня веселей!.. Ну!..
Как птица из клетки, рвался я
на волю, чтоб идти, куда глаза глядят, — идти, пока где-нибудь
смерть меня не настигнет…
Ровно плачет ребенок, запищал где-то сыч, потом вдали послышался тоскливый крик, будто человек в отчаянном боренье со
смертью зовет себе
на помощь: то были крики пугача…
— Молчать, пьяная рожа! — накинулся
на него Алексей. — Только слово пикни, до
смерти разражу.
— Что смыслят эти обительские! — с досадой молвил Патап Максимыч. — Дура
на дуре, наперед
смерти всякого уморят… А эта егоза Фленушка, поди, чать, пляшет да скачет теперь без призора-то… Лекарь разве, да не сидит же он день и ночь у одра болящей.
— Горе мое, мамынька, великое, беда моя неизбывная!.. Не выплакать того горя до
смерти!.. А я-то все одна да одна, не с кем разделить моего горя-беды… Ну и полегчало маленько
на сердце… Фленушку увижу, хоть с ней чуточку развею печали мои.
На Пасхе усопших не поминают. Таков народный обычай, так и церковный устав положил… В великий праздник Воскресенья нет речи о
смерти, нет помина о тлении. «
Смерти празднуем умерщвление!..» — поют и в церквах и в раскольничьих моленных, а
на обительских трапезах и по домам благочестивых людей читаются восторженные слова Златоуста и гремят победные клики апостола Павла: «Где ти, смерте жало? где ти, аде победа?..» Нет
смерти, нет и мертвых — все живы в воскресшем Христе.
Не раз останавливалась она
на коротком пути до часовни и радостно сиявшими очами оглядывала окрестность… Сладко было Манефе глядеть
на пробудившуюся от зимнего сна природу, набожно возводила она взоры в глубокое синее небо… Свой праздник праздновала она, свое избавленье от стоявшей у изголовья
смерти… Истово творя крестное знаменье, тихо шептала она, глядя
на вешнее небо: «Иже ада пленив и человека воскресив воскресением своим, Христе, сподоби мя чистым сердцем тебе пети и славити».
—
Смертью все смирилось, — продолжал Пантелей. — Мир да покой и вечное поминание!..
Смерть все мирит… Когда Господь повелит грешному телу идти в гробную тесноту, лежать в холодке, в темном уголке, под дерновым одеялом, а вольную душеньку выпустит
на свой Божий простор — престают тогда все счеты с людьми, что вживе остались…
Смерть все кроет, Алексеюшка, все…
Совесть ли докучала ей; над Настиной ли
смертью она призадумалась; над советом ли матушки надеть иночество и прибрать к рукам всю обитель; томила ль ее досада, что вот и Троица
на дворе, а казанского гостя Петра Степаныча Самоквасова все нет как нет?..
Всю семицку неделю, что слывет в народе «зелеными святками», шаловливые водяницы рыщут по полям, катаются по зеленой ржи, качаются
на деревьях, залучая неосторожных путников, чтоб защекотать их до
смерти и увлечь за собой в подводное царство дедушки Водяного.
Оставшись подростком по
смерти сначала зажиточных, потом разорившихся родителей, круглый безродный сирота, обширной начитанностью, знаньем церковного устава и пения обратил он
на себя вниманье рогожских попов, уставщиков и попечителей часовни…
— Да, матушка, едино Божие милосердие сохранило нас от погибели, — отозвался Василий Борисыч. — Грешный человек, совсем в жизни отчаялся. «Восскорбех печалию моей и смутихся… Сердце мое смутися во мне, страх
смерти нападе
на мя, болезнь и трепет прииде
на мя… но к Богу воззвах, и Господь услыша мя». Все, матушка, этот самый — пятьдесят четвертый псалом я читал… И услышал Господь грешный вопль мой!..
— Ах, Фленушка, Фленушка! Как же я без тебя исстрадалась!.. — с жаром и нежною лаской заговорила Манефа, гладя ее по голове. — Чуяло мое сердце, что у вас недоброе что-то идет!.. И когда разгорелся пожар, чего-то, чего я не передумала, глядя
на дымные небеса… Радость ты моя!.. Кажется, если б что случилось, дня не пережила бы… Измучилась, исстрадалась я дó
смерти.
Судорожно рыдала Фленушка, и тихо текли слезы по впалым ланитам Манефы… «Сказать ли ей тайну? — думала она, глядя
на Фленушку. — Нет, нет!.. Зачем теперь про свой позор говорить?.. Перед
смертью откроюсь… А про него не скажу, чтоб не знала она, что отец у нее, может, каторжник был… Нет, не скажу!..»
А капитал до самой до
смерти на свое имя велел объявлять…
— Не вышел, матушка, — сказал Самоквасов. — Как жил двадцать два года в подвале, так и при́
смерти не вышел из него. Ни вериг, ни власяницы не скинул, помер
на обычном ложе своем…
— Софронием!.. — с улыбкой презренья тихо промолвила Манефа. — Что ж?.. При нашем тесном обстоянии, в теперешнее гонительное время
на смертный час и Софронов поп пригодится… Когда время не терпит, всякому можно человека исправить… Не поставит того во грех Господь милосердый… Видел ли дедушку перед смертью-то?
— Зачем до
смерти в гроб ложиться? — сказал Патап Максимыч. — Ты вот что, наплюй
на Москву-то, не езди туда… Чего не видал?.. Оставайся лучше у нас, зачнем поскорей
на Горах дела делать… Помнишь, про что говорили?
— Врет! — топнув ногой, вскрикнула Фленушка и быстрыми шагами стала ходить взад и вперед по горнице. — Не уехать ему!.. Не пущу!.. Жива быть не хочу, а уж он не уедет!..
На Казанскую быть ему венчану…
Смерти верней!..
Теперь Самоквасов свел разговор с Смолокуровым
на дела свои, рассказал, сколько у них всего капиталу, сколько по
смерти затворника-прадеда надо ему получить, помянул про свое намеренье вести от себя торговлю по рыбной части и просил не оставить его добрым советом.
— Ты что?.. — вскочив со скамьи и быстро подняв голову, вскликнул Патап Максимыч. — Думаешь, вот, дескать, какой кряж свалился?.. От векселя думаешь?.. Не помышляй того, Сергей Андреич… Эх, друг мой сердечный, — промолвил он грустно, опуская голову и опять садясь
на скамейку. — Как Волги шапкой не вычерпаешь, так и слез моих уговорами не высушишь!.. Один бы уж, что ли, конец —
смерть бы, что ли, Господь послал!..
Неточные совпадения
Что ж, если вашим пистолетом // Сражен приятель молодой, // Нескромным взглядом, иль ответом, // Или безделицей иной // Вас оскорбивший за бутылкой, // Иль даже сам в досаде пылкой // Вас гордо вызвавший
на бой, // Скажите: вашею душой // Какое чувство овладеет, // Когда недвижим,
на земле // Пред вами с
смертью на челе, // Он постепенно костенеет, // Когда он глух и молчалив //
На ваш отчаянный призыв?
На грудь кладет тихонько руку // И падает. Туманный взор // Изображает
смерть, не муку. // Так медленно по скату гор, //
На солнце искрами блистая, // Спадает глыба снеговая. // Мгновенным холодом облит, // Онегин к юноше спешит, // Глядит, зовет его… напрасно: // Его уж нет. Младой певец // Нашел безвременный конец! // Дохнула буря, цвет прекрасный // Увял
на утренней заре, // Потух огонь
на алтаре!..
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, // Что дядя при
смерти в постеле // И с ним проститься был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас
на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, //
На вздохи, скуку и обман // (И тем я начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж
на столе, // Как дань, готовую земле.
В продолжение всей болтовни Ноздрева Чичиков протирал несколько раз себе глаза, желая увериться, не во сне ли он все это слышит. Делатель фальшивых ассигнаций, увоз губернаторской дочки,
смерть прокурора, которой причиною будто бы он, приезд генерал-губернатора — все это навело
на него порядочный испуг. «Ну, уж коли пошло
на то, — подумал он сам в себе, — так мешкать более нечего, нужно отсюда убираться поскорей».
— Я не могу здесь больше оставаться: мне
смерть глядеть
на этот беспорядок и запустенье! Вы теперь можете с ним покончить и без меня. Отберите у этого дурака поскорее сокровище. Он только бесчестит Божий дар!