Неточные совпадения
Заволжанин без горячего спать не ложится, по воскресным дням хлебает мясное, изба у него пятистенная, печь с трубой; о черных избах да соломенных крышах он только слыхал, что есть такие где-то «
на Горах» [«Горами» зовут
правую сторону Волги.].
Еще девочкой отдали ее в Комаровский скит к одной родственнице, бывшей в одной из тамошних обителей головщицей
правого крылоса; жила она там в холе да в неге, думала и
на век келейницей быть, да подвернулся молодой, красивый парень, Патап Максимыч Чапурин…
— Не в кабаке, чай, будет, не перед стойкой, — отвечал Патап Максимыч. — Напиться не дам. А то,
право, не ладно, как Снежковы после проведают, что в самое то время, как они у нас пировали, родной дядя
на запоре в подклете, ровно какой арестант, сидел. Так ли, кум, говорю? — прибавил Чапурин, обращаясь к Ивану Григорьичу.
— Знатное винцо, — сказал Данило Тихоныч, прихлебывая лафит. — Какие у вас кушанья, какие вина, Патап Максимыч! Да я у Стужина не раз
на именинах обедывал, у нашего губернатора в царские дни завсегда обедаю — не облыжно доложу вам, что вашими кушаньями да вашими винами хоть царя потчевать…
Право, отменные-с.
— Вот тебе и матка! — крикнул Патап Максимыч. — Пятьдесят верст крюку, да
на придачу волки чуть не распластали!.. Эх ты, голова, Яким Прохорыч,
право, голова!..
—
Правая вера все покрывает, — сказал паломник, — а общение с еретиком в погибель вечную ведет… Не смотрели бы глаза мои
на лица врагов Божиих.
— Как же будет у нас? — продолжал Патап Максимыч. — Благословляй, что ли, свят муж, к ловцам посылать?.. Рыбешка здесь редкостная, янтарь янтарем… Ну, Яким Прохорыч, так уж и быть, опоганимся, да вплоть до Святой и закаемся…
Право же говорю, дорожным людям пост разрешается… Хоть Манефу спроси…
На что мастерица посты разбирать, и та в пути разрешает.
— Ох ты, отец Михаил!.. Какой ты,
право!.. — сказал Патап Максимыч, сдаваясь
на слова игумна и решаясь, по его веленью, сотворить послушание. — Нечего делать, — прибавил он, улыбаясь, — послушание паче поста и молитвы. Так, что ли, писано, отче?
— Ох ты, любезненькой мой, ох ты, касатик мой!.. Что мне сказать-то, уж я,
право, и не знаю, — заминаясь, отвечал отец Михаил, поглядывая то
на паломника, то
на Дюкова.
— И в руки такую дрянь не возьму, — отвечал паломник. — Погляди-ка
на орла-то — хорош вышел, нечего сказать!.. Курица, не орел, да еще одно крыло меньше другого… Мой совет: спусти-ка ты до греха весь пятирублевый струмент в Усту, кое место поглубже.
Право…
— Домового закармливать, — бойко отвечала красивая, пышущая здоровьем и силой Марьюшка, головщица
правого клироса, после Фленушки первая баловница всей обители.
На руках ее носили и старые матери и молодые белицы за чудный голос. Подобного ему не было по всем скитам керженским, чернораменским.
— Да я… тятенька…
право, не знаю… — бессвязно говорила Маша, а у самой так и волнуется грудь, так и замирает сердце, так и подступают рыданья, напрасно силится она сдерживать их, глядя
на отца перепуганными глазами.
Правой рукой братцу был: и токарни все у него
на отчете были, и красильни, и присмотр за рабочими, и
на торги ездил, — верный был человек, — хозяйскую копейку пуще глаза берег.
— Хороша Москва!.. Можно чести приписать!.. — с горечью сказала Манефа, поднимая наметку и сурово вскинув глазами
на Василья Борисыча. — Пекутся о душах христианских! Соблюдают
правую веру!
— «Владимирский архиепископ подведомственно себе иметь должен все единоверные епархии, ныне существующие и впредь учредиться могущие во всей Российской державе, даже до Персии и Сибири простирающиеся, и
на север до Ледовитого моря достигающие. И имеет
право во оные епархии поставлять епископов по своему усмотрению с содействием своего наместника».
Приехала и Марья головщица со всем
правым клиросом, мать Виринея, мать Таифа… Еще собралось несколько матерей… Сама Манефа порывалась ехать, хотелось ей проводить
на вековечное жилье любимую племянницу, да сил у нее недостало.
Кончились простины. Из дома вынесли гроб
на холстах и, поставив
на черный «одёр» [Носилки,
на которых носят покойников. За Волгой, особенно между старообрядцами, носить покойников до кладбища
на холстах или же возить
на лошадях почитается грехом.], понесли
на плечах. До кладбища было версты две, несли переменяясь, но Никифор как стал к племяннице под
правое плечо, так и шел до могилы, никому не уступая места.
— Какие ж это плоды-то морские, сиречь черепокожные?.. Ты мне, родной, расскажи… Научи, Христа ради… Видал ты их, касатик?.. Отведывал?.. Какие
на вкус-то?.. Чудное,
право, дело!..
— Какую же, Флена Васильевна? — разводя руками, молвил Василий Борисыч. —
Право, не вздумаю вдруг… Разве про тирана?
На Иргизе, в Покровском, девицы, бывало, певали ее…
—
Право, не знаю, матушка, что и сказать вам
на́ это, — ответил Василий Борисыч. — Больно бы пора уж мне в Москву-то. Там тоже
на Петров день собрание думали делать… Поди, чать, заждались меня. Шутка ли! Больше десяти недель, как и́з дому выехал.
— Чего галдеть-то, дуй вас горой!.. Коему лешему возрадовались? — задорно крикнул он, засучивая
на всякий случай
правый рукав. — Земляки сошлись промеж себя покалякать, а вы — лопнуть бы вам — в чужое дело поганое свое рыло суете!.. О!.. Рябую б собаку вам
на дуван… [Дуван — дележ добычи.] Провалиться бы вам, чертям этаким!.. Подступись только кто — рыло
на сторону!..
— Ой! Алексей Трифоныч! — захохотал между тем Колышкин, откидываясь назад
на диване. — Уморишь ты меня, пострел этакой, со смеху!.. Ишь к чему веру-то применил!.. Ну, парень, заноза же ты, как я посмотрю!.. Услыхали б тебя келейные матери — ух! задали бы трезвону!..
Право!.. Ах, озорник ты этакой!.. Ха-ха-ха!.. Вера не штаны!.. Ха-ха-ха!..
— У него все возможно. Таков уж норов у крестного, — сказал Сергей Андреич. — Что в голову залезло, клином не выбьешь… Конечно, по достаткам его, особенно же теперь, когда одна дочь осталась, любой первостатейный готов за сына ее посватать, да крестному это все наплевать. Забрело
на мысли — шабаш.
Право, не в зятья ли он тебя прочит? — прибавил Колышкин с радушным смехом, хлопнув рукой по плечу Алексея.
— Смотри, чтоб не вышло по-моему, — усмехнувшись, продолжал Сергей Андреич. — Не то как же это рассудить? Сам в человеке души не чает, дорожит им, хлопочет ровно о сыне, а от себя
на сторону пускает… Вот, дескать, я его
на годок из дому-то спущу, сплетен бы каких насчет девки не вышло, а там и оженю…
право, не так ли?.. Да ты сам просился от него?
А меж тем старики да молодые люди женатые, глядя
на писаря в беседах девичьих, то и дело над ним издеваются. «Вишь какого, — судят промеж себя, — даровали нам начальника: ему бы возле подола сидеть, а не земски дела вершать. И девки-то плохи у нас, непутные: подпалили бы когда
на су́прядках захребетнику бороду, осрамили б его, окаянного… Да и парни-то не лучше девчонок: намяли б ему хорошенько бока-то, как идет темной ночью домой с девичьих су́прядок.
Право слово, так».
— Так-то оно так, — молвил Марко Данилыч, — да,
право, много делов-то набралось, матушка… Вот теперича хоть по рыбной части взять — восемь баржей из Астрахани вышли
на другой день Всех святых, а до сих пор об них никакого нет известия, не знаю, все ли там благополучно.
— Напрасно, матушка, беспокоилась,
право, напрасно, — сказала Манефа, однако взяла из рук Таисеи поднос и поставила его
на стол.
Тут девяностолетняя мать Клеопатра Ерáхтурка, сидя
на месте, слабым старческим голосом стала увещать матерей все претерпеть за
правую веру, но места святого волей своей не покинуть.
— Уж,
право, не знаю, что и сказать вам, — в досаде, взволнованным голосом молвил Василий Борисыч. — Вот уж впрямь, что ни вон, ни в избу, ни со двора, ни
на двор. Поневоле затылок зачешешь.
— Да как же
на тебя не серчать-то? — с досадой ответил Семен Петрович. — Все дело ему как
на ладонке кажут, а он: «Подумаю!..» Нечего думать-то, коли цел хочешь быть. Венчайся, и делу конец!.. Экая мямля, прости Господи!.. Эдакий чурбан!.. Вот уж настоящий пень лесной!..
Право!
— Хоть для пробы мáленько дельце завели бы, небольшую бы ватажку
на откуп взяли, — продолжал Смолокуров. — После за совет мне спасибо сказали бы. Лиха беда начать, а там все как по маслу пойдет.
Право, подумайте — барыши хорошие, дело вести можно.
Право, женись-ка
на ней, Петр Степаныч!
— Уж,
право, не знаю, что присоветовать. Опаслив у нас батюшка-то! Вот разве что: дочь у него засиделась, двадцать пятый
на Олену пошел. Лет пять женихи наезжают, дело-то все у них не клеится. В приданом не могут сойтись. Опричь там салопа, платьев, самовара, двести целковых деньгами просят, а поп больше сотни не может дать.
Услыхав грохот тележки
на мостике, Сушило перестал косить, приставил
правую руку зонтиком над глазами и пристально стал вглядываться в проезжего.
Неточные совпадения
Янтарь
на трубках Цареграда, // Фарфор и бронза
на столе, // И, чувств изнеженных отрада, // Духи в граненом хрустале; // Гребенки, пилочки стальные, // Прямые ножницы, кривые, // И щетки тридцати родов // И для ногтей, и для зубов. // Руссо (замечу мимоходом) // Не мог понять, как важный Грим // Смел чистить ногти перед ним, // Красноречивым сумасбродом. // Защитник вольности и
прав // В сем случае совсем неправ.
Стихи
на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые дни? // Что день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды;
прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения и сна // Приходит час определенный; // Благословен и день забот, // Благословен и тьмы приход!
Я знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски.
Право, страх! // Могу ли их себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь
на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
А где, бишь, мой рассказ несвязный? // В Одессе пыльной, я сказал. // Я б мог сказать: в Одессе грязной — // И тут бы,
право, не солгал. // В году недель пять-шесть Одесса, // По воле бурного Зевеса, // Потоплена, запружена, // В густой грязи погружена. // Все домы
на аршин загрязнут, // Лишь
на ходулях пешеход // По улице дерзает вброд; // Кареты, люди тонут, вязнут, // И в дрожках вол, рога склоня, // Сменяет хилого коня.
Так проповедовал Евгений. // Сквозь слез не видя ничего, // Едва дыша, без возражений, // Татьяна слушала его. // Он подал руку ей. Печально // (Как говорится, машинально) // Татьяна молча оперлась, // Головкой томною склонясь; // Пошли домой вкруг огорода; // Явились вместе, и никто // Не вздумал им пенять
на то: // Имеет сельская свобода // Свои счастливые
права, // Как и надменная Москва.