Неточные совпадения
Живет заволжанин хоть в труде, да в достатке. Сысстари за Волгой мужики в сапогах, бабы в котах. Лаптей видом не видано, хоть слыхом про них и слыхано. Лесу вдоволь, лыко нипочем, а в редком доме кочедык найдешь. Разве где такой дедушка есть, что с печки уж лет пяток не слезает, так он, скуки ради, лапотки иной раз ковыряет, нищей братье подать либо самому обуться, как станут его в домовину обряжать. Таков обычай: летом в сапогах,
зимой в валенках,
на тот свет в лапотках…
Любит русский человек, выпарившись,
зимой на снегу поваляться, летом в студеной воде искупаться.
— Где ж столы-то рядить? — спросил токарь Матвей. — Я, парень, что-то не слыхивал, чтобы
зимой столы ставили.
На снегу да
на морозе что за столованье! Закрутит мороз, так
на воле-то варево смерзнет.
Ни
на супрядки
зимой, ни в хороводы летом…
— Яким Прохорыч! — подходя к нему, сказала Аксинья Захаровна. — Сколько лет, сколько
зим! И я не чаяла свидеть тебя
на сем свете. Ах, сватушка, сватушка! Чать, не забыл: сродни маленько бывали.
В позапрошлом году,
зимой, сижу я раз вечером у Семена Елизарыча, было еще из наших человека два; сидим, про дела толкуем, а чай разливает матушка Семена Елизарыча, старушка древняя, редко когда и в люди кажется, больше все
на молитве в своем мезонине пребывает.
Опять же было у нас с вами говорено так: если делу тому сделаться, так разве
на ту
зиму.
— Бог милостив, — промолвил паломник. — И не из таких напастей Господь людей выносит… Не суетись, Патап Максимыч, — надо дело ладом делать. Сам я глядел
на дорогу: тропа одна, поворотов, как мы от паленой с верхушки сосны отъехали, в самом деле ни единого не было. Может,
на эту
зиму лесники ину тропу пробили, не прошлогоднюю. Это и в сибирских тайгах зачастую бывает… Не бойся — со мной матка есть, она
на путь выведет. Не бойся, говорю я тебе.
Да об этом не тужит лесник, каждый день молится Богу, поскорей бы Господь белую
зиму на черную землю сослал…
Петряйка вскочил, обулся и, подойдя к глиняному рукомойнику, сплеснул лицо. Нельзя сказать, чтоб он умылся, он размазал только копоть, обильно насевшую
на лицах, шеях и руках обитателей зимницы… Лесники люди непривередливые: из грязи да из копоти зиму-зименскую не выходят…
— Кого Господь даровал? — спросил дядя Онуфрий. —
Зиму зименскую от чужих людей духу не было,
на конец лесованья гости пожаловали.
— Верст восемь, а может, и десять, а пожалуй, и побольше наберется, — отвечал дядя Онуфрий. — Какие здесь версты! Дороги немерены: где мужик по первопутке проехал — тут
на всю
зиму и дорога.
— Да как же?.. Поедет который с тобой, кто за него работать станет?.. Тем артель и крепка, что у всех работа вровень держится, один перед другим ни
на макову росинку не должон переделать аль недоделать… А как ты говоришь, чтоб из артели кого в вожатые дать, того никоим образом нельзя… Тот же прогул выйдет, а у нас прогулов нет, так и сговариваемся
на суйме [Суйм, или суем (однородно со словами сонм и сейм), — мирской сход, совещанье о делах.], чтоб прогулов во всю
зиму не было.
— Ну ладно, хорошо… Теперь сказывайте, много ль за
зиму на каждого человека заработка причтется? — спросил Патап Максимыч.
Считали барыши прошлой
зимы, выходило без гривны полтора рубля
на ассигнации в день человеку.
— За что ж это пять целковых? — возразил Патап Максимыч. — Сами говорите, что в прошлу
зиму без гривны полтора рубли
на монету каждому топору пришлось.
— Артель лишку не берет, — сказал дядя Онуфрий, отстраняя руку Патапа Максимыча. — Что следовало — взято, лишнего не надо… Счастливо оставаться, ваше степенство!.. Путь вам чистый, дорога скатертью!.. Да вот еще что я скажу тебе, господин купец; послушай ты меня, старика: пока лесами едешь, не говори ты черного слова. В степи как хочешь, а в лесу не поминай его… До беды недалече… Даром, что
зима теперь, даром, что темная сила спит теперь под землей…
На это не надейся!.. Хитер ведь он!..
Еще с середки
зимы у него ни забот, ни хлопот,
на все путины клади готовы и условия подписаны.
Посмотрите
на наши обычаи, узнаете наше житье-бытье и, коли понравится, ставьте к
зиме келью себе, местечко отведу хорошее, возле самой часовни, и садик разведете и все, что вам по мысли придется.
Верны́ девки старому завету: с кем
зимой на супрядках, с тем летом
на грибках да
на ягодках.
— А посмотреть бы вам, Михайло Васильич, каково народ по тем местам живет, где целу
зиму на гумне стоят скирды немолоченные, — сказал
на то Василий Борисыч. — По вашим лесам последний бедняк человеком живет, а в степных хлебородных местах и достаточный хозяин заодно со свиньями да с овцами.
Здесь любо-дорого посмотреть
на крестьянина, у самого последнего бедняка изба большая, крепкая, просторная,
на боку не лежит, ветром ее не продувает,
зимой она не промерзает, крыта дранью, топится по-белому, дров пали сколько хочешь; у каждого хозяина чисто, опрятно, и все прибрано по-хорошему…
— Что ж рассказать-то? Старость, дряхлость пришла, стало не под силу в пустыне жить. К нам в обитель пришел, пятнадцать
зим у нас пребывал.
На летнее время, с Пасхи до Покрова, иной год и до Казанской, в леса удалялся, а где там подвизался, никто не ведал. Безмолвие
на себя возложил, в последние десять лет никто от него слова не слыхивал. И
на правиле стоя в молчании, когда молился, губами даже не шевелил.
Похворал зиму-то, в понедельник
на Святой Богу душу отдал…
Бежит олень, летит златорогий, серебряным копытом хочет в воду ступить. И станет от того вода студена́, и пойдет солнце нá
зиму, а лето
на жары.
Что за
зиму их ни нарубят, все по весне
на Низ плавят!..
Не надивится Патап Максимыч, глядя
на богато разубранные комнаты Алексея Трифоныча. Бронза, зеркала, ковры, бархаты, цветы — ничем не хуже колышкинских. И все так ново, так свежо, так ярко, все так и бьет в глаза… И это дом поромовского токаря, дом погорельца, что прошлой
зимой нанимался к нему в работники!.. Ночи темней сумрачные взоры Чапурина.
Неточные совпадения
Пришла, рассыпалась; клоками // Повисла
на суках дубов; // Легла волнистыми коврами // Среди полей, вокруг холмов; // Брега с недвижною рекою // Сравняла пухлой пеленою; // Блеснул мороз. И рады мы // Проказам матушки
зимы. // Не радо ей лишь сердце Тани. // Нейдет она
зиму встречать, // Морозной пылью подышать // И первым снегом с кровли бани // Умыть лицо, плеча и грудь: // Татьяне страшен зимний путь.
Дианы грудь, ланиты Флоры // Прелестны, милые друзья! // Однако ножка Терпсихоры // Прелестней чем-то для меня. // Она, пророчествуя взгляду // Неоцененную награду, // Влечет условною красой // Желаний своевольный рой. // Люблю ее, мой друг Эльвина, // Под длинной скатертью столов, // Весной
на мураве лугов, //
Зимой на чугуне камина, //
На зеркальном паркете зал, // У моря
на граните скал.
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую
зиму, //
На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Но наше северное лето, // Карикатура южных
зим, // Мелькнет и нет: известно это, // Хоть мы признаться не хотим. // Уж небо осенью дышало, // Уж реже солнышко блистало, // Короче становился день, // Лесов таинственная сень // С печальным шумом обнажалась, // Ложился
на поля туман, // Гусей крикливых караван // Тянулся к югу: приближалась // Довольно скучная пора; // Стоял ноябрь уж у двора.
Зима!.. Крестьянин, торжествуя, //
На дровнях обновляет путь; // Его лошадка, снег почуя, // Плетется рысью как-нибудь; // Бразды пушистые взрывая, // Летит кибитка удалая; // Ямщик сидит
на облучке // В тулупе, в красном кушаке. // Вот бегает дворовый мальчик, // В салазки жучку посадив, // Себя в коня преобразив; // Шалун уж заморозил пальчик: // Ему и больно и смешно, // А мать грозит ему в окно…