Неточные совпадения
И живут они в своей мурье месяца по три, по четыре, работая
на воле от
зари до
зари, обедая, когда утро еще не забрезжило, а ужиная поздно вечером, когда, воротясь с работы, уберут лошадей в загоне, построенном из жердей и еловых лап возле зимницы.
А дядя Онуфрий турит да турит кончать скорей переговоры,
на всю зимницу кричит, что
заря совсем занялась — нечего пустяки городить — лесовать пора…
— Придет лето, птичек Божьих налетит видимо-невидимо; от
зари до
зари распевают они
на разные гласы, прославляют Царя Небесного…
Но вот архиерей, приняв
на свои руки принесенную святыню, передал ее городскому голове, и клир торжественно воскликнул: «Днесь светло красуется град сей, яко
зарю солнечную восприемше, Владычице, чудотворную твою икону!..» Блеснули слезами взоры молящейся толпы, и десятки тысяч поверглися ниц пред ликом Девы Марии.
Однажды в сумерки, когда Аксинья Захаровна, набродившись досыта, приустала и легла в боковуше посумерничать, Настя вышла из душной, прокуренной ладаном моленной в большую горницу и там, стóя у окна, глядела
на догоравшую в небе
зарю. Было тихо, как в могиле, только из соседней комнаты раздавались мерные удары маятника.
С ранней
зари по всему дому беготня, суетня ни
на минуту не стихала…
Бабы да девки тоже хлопочут: гряды в огородах копают, семена
на солнце размачивают, вокруг коровенок возятся и ждут не дождутся Егорьева дня, когда
на утренней
заре святой вербушкой погонят в поле скотинушку, отощалую, истощенную от долгого зимнего холода-голода… Молодежь работает неустанно, а веселья не забывает. Звонкие песни разливаются по деревне. Парни, девки весну окликают...
А Ярило стоит над ней да улыбается, сам красну девицу утешает: «Не горюй, красавица, не печалься, не мути своего ретива сердечка — выходи вечерней
зарей на мое
на Ярилино поле: хороводы водить, плетень заплетать, с дружком миловаться, под ельничком, березничком сладко целоваться».
Не спалось ему
на новом месте. Еще не разгорелась
заря, как он уж поднялся с жаркой перины и, растворив оконце душной светелки, жадно впивал свежий утренний воздух.
Поднялась занавесь в домике, молодая женщина, вся в белоснежном платье, стала у окна, устремив взор
на разгоравшуюся
зарю… Вздохнув несколько раз свежим весенним воздухом, зорко оглянулась она и запела вполголоса...
Вспомнил Алексей, как
на утренней
заре видел он молодую вдову, вспомнил про песню ее кручинную, про звонкий душевный голос и про внезапный переполох ее… И чего так испугалась она?.. Его ли приметила?.. Иль, завидя звонариху, спешно укрылась от нее с глаз долой? Не разгадать Алексею.
Вперив очи
на бледневшую пред восходящим светилом
зарю, раздумалась она про тоску свою и, сама не помнит, как это случилось, тихим голосом завела песню про томившую ее кручину.
— Доброе дело, Василий Борисыч, доброе дело, — одобряла московского посланника Манефа. — Побывай
на гробнице, помяни отца Софонтия, помолись у честны́х мощей его… Великий был радетель древлего благочестия!.. От уст его богоданная благодать яко светолучная
заря на Ке́рженце и по всему христианству воссияла, и́з рода в род славнá память его!.. Читывал ли ты житие-то отца Софонтия?
Еще утренняя
заря не разгоралась, еще солнышко из-за края небосклона не выглядывало, как
на большой дороге у Софонтьевых крестов одна за другой зачали становиться широкие уемистые скитские повозки, запряженные раскормленными донельзя лошадьми и нагруженные пудовыми пуховиками и толстыми матерями.
А не было засухи оттого, что ночи по три
на неделе перед утренней
зарей небо тучками обкладывалось и частым, крупным, обильным дождем кропило засеянные поля.
Не алая
заря по небу разгорается, не тихая роса
на сыру-землю опускается — горит, пылает лицо белое, молодецкое, сверкает
на очах слеза незваная.
Хоть действо бывает и полночью, да
на Тиховы дни
заря с
зарей сходится, какой горячий молодецкий взор в те белые ночи не разглядит голеньких красоточек?..
Лишь за три часа до полуночи спряталось солнышко в черной полосе темного леса. Вплоть до полунóчи и зá полночь светлынь
на небе стояла — то белою ночью
заря с
зарей сходились. Трифон Лохматый с Феклой Абрамовной чем Бог послал потрапезовали, но только вдвоем, ровно новобрачные: сыновья в людях, дочери по грибы ушли, с полдён в лесу застряли.
До
зари не смыкала глаз Таня, сидя
на корточках у́ двери спальной горницы и прислушиваясь ко вздохам и рыданьям дорогой своей «сударыни».
— Девица, вижу, ты хорошая, — молвила та женщина, глядя с любовью
на Таню. — Не тебе б по
зарям ходить, молоды ребята здесь бессовестные, старые люди обидливые — как раз того наплетут
на девичью голову, что после не открестишься, не отмолишься.
— Погоди, погоди маленько, красавица, — все по́ ряду расскажешь, — сказала Егориха, взглянув
на разгоравшуюся в небе
зарю.
Вынула знахарка косарь из пестера и, обратясь
на рдеющий
зарею восток, велела Тане стать рядом с собою… Положила не взошедшему еще солнцу три поклона великие да четыре поклона малые и стала одну за другой молитвы читать… Слушает Таня — молитвы все знакомые, церковные: «Достойно», «Верую», «Богородица», «Помилуй мя, Боже». А прочитав те молитвы, подняла знахарка глаза к небу и вполголоса особым напевом стала иную молитву творить… Такой молитвы Таня не слыхивала. То была «вещба» — тайное, крепкое слово.
Стану я, рабица Божия, во чистом поле
на ровном месте, что
на том ли
на престоле
на Господнем… облаками облачусь, небесами покроюсь,
на главу положу венец-солнце красное, подпояшусь светлыми
зорями, обтычусь частыми звездами, что вострыми стрелами…
Таня взяла корешок. Знахарка продолжала сбор трав и рытье кореньев… Тихо и плавно нагибала она стройный стан свой, наклоняясь к земле… Сорвет ли травку, возьмет ли цветочек, выроет ли корень — тихо и величаво поднимает его кверху и очами, горящими огнем восторга, ясно глядит
на алую
зарю, разливавшуюся по небосклону. Горят ее щеки, высоко подымается грудь, и вся она дрожит в священном трепете… Высоко подняв руку и потрясая сорванною травой в воздухе, восторженно восклицает...
А ведуны да знахарки об иных травах мыслят: им бы сыскать радужный, златоогненный цвет перелет-травы, что светлым мотыльком порхает по лесу в Иванову ночь; им бы выкопать корень ревеньки, что стонет и ревет
на купальской
заре, им бы через серебряную гривну сорвать чудный цвет архилина да набрать тирлич-травы, той самой, что ведьмы рвут в Иванову ночь
на Лысой горе; им бы добыть спрыг-траву да огненного цвета папоротника [Череда — Bidena tripartita.
Мышиным огнем называется также древесная гнилушка, издающая по ночам фосфорический свет.], тускнеет
заря на небе, ярко разгораются купальские костры, обливая красноватым светом темные перелески и отражаясь в сонных водах алыми столбами…
Гуще и гуще надвигается черный покров ночи
на небо, ярче и ярче сверкают
на холмах зажженные свечи, тусклей отражает в себе недвижное, будто из стекла вылитое, озеро темно-синий небосклон, розовые полосы
зари и поникшие ветвями в воду береговые вербы…
Заря в небе заниматься зачнет — гляди
на озеро, — у́зришь золотые кресты, церковные главы…
Меж тем людской гомон в роще стих совершенно. Костры догорели, ветерком, потянувшим под утро, слегка зарябило гладь озера… Одна за другой гасли
на деревьях догоравшие свечи.
На востоке
заря занималась.
Всю ночь напролет молодежь веселится, а когда зачнет утрення
заря разгораться, приходят
на игрище люди пожилые, даже старики: посмотреть-поглядеть, как солнышко красное станет играть.
Густыми толпами стариков молодежь обступила. Все тихо, безмолвно. Только и слышны сердечные вздохи старушек да шелест листвы древесной, слегка колыхаемой свежим зоревым [Тихий ветер, обыкновенно бывающий
на утренней
заре. О нем говорят: «зорька потянула».] ветерком… Раскаленным золотом сверкнул край солнца, и радостный крик громко по всполью раздался.
—
На заре-то холодно будет — озябнешь, — молвил Сергей Андреич.
Далеко было за полночь,
заря занялась над горами, погасли огни пароходов, говор и гомон зачался
на реках и
на набережных, когда, удрученный горем, сломленный в своей гордости, ушел Чапурин в беседку…
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, //
На солнце иней в день морозный, // И сани, и
зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Она любила
на балконе // Предупреждать
зари восход, // Когда
на бледном небосклоне // Звезд исчезает хоровод, // И тихо край земли светлеет, // И, вестник утра, ветер веет, // И всходит постепенно день. // Зимой, когда ночная тень // Полмиром доле обладает, // И доле в праздной тишине, // При отуманенной луне, // Восток ленивый почивает, // В привычный час пробуждена // Вставала при свечах она.
Она
зари не замечает, // Сидит с поникшею главой // И
на письмо не напирает // Своей печати вырезной. // Но, дверь тихонько отпирая, // Уж ей Филипьевна седая // Приносит
на подносе чай. // «Пора, дитя мое, вставай: // Да ты, красавица, готова! // О пташка ранняя моя! // Вечор уж как боялась я! // Да, слава Богу, ты здорова! // Тоски ночной и следу нет, // Лицо твое как маков цвет». —
Так он писал темно и вяло // (Что романтизмом мы зовем, // Хоть романтизма тут нимало // Не вижу я; да что нам в том?) // И наконец перед
зарею, // Склонясь усталой головою, //
На модном слове идеал // Тихонько Ленский задремал; // Но только сонным обаяньем // Он позабылся, уж сосед // В безмолвный входит кабинет // И будит Ленского воззваньем: // «Пора вставать: седьмой уж час. // Онегин, верно, ждет уж нас».
На грудь кладет тихонько руку // И падает. Туманный взор // Изображает смерть, не муку. // Так медленно по скату гор, //
На солнце искрами блистая, // Спадает глыба снеговая. // Мгновенным холодом облит, // Онегин к юноше спешит, // Глядит, зовет его… напрасно: // Его уж нет. Младой певец // Нашел безвременный конец! // Дохнула буря, цвет прекрасный // Увял
на утренней
заре, // Потух огонь
на алтаре!..