— Самому быть не доводилось, — отвечал Артемий, — а слыхать слыхал: у одного из наших деревенских сродники в Горах живут [То есть на правой стороне Волги.], наши шабры [Соседи.] девку оттоль брали. Каждый год ходят в Сибирь на золоты прииски, так они сказывали, что золото только в лесах там находят…
На всем белом свете золото только в лесах.
Неточные совпадения
Только завидит болотница человека — старого или малого — это
все равно, — тотчас зачнет сладким тихим голосом, да таково жалобно, ровно сквозь слезы, молить-просить вынуть ее из болота, вывести
на белый свет, показать ей красно солнышко, которого сроду она не видывала.
— Смотри, Фленушка, не обожгись, — молвила Марьюшка. — Патапа Максимыча я мало знаю, а толкуют, что ежели он
на кого ощетинится, тому лучше с
бела света долой. Не то что нас с тобой,
всю обитель вверх дном повернет.
— Скучно ж им, моим голубонькам, — пригорюнясь, молвила мать Виринея. —
Все одни да одни — эдак не взмилеет и
белый свет… Женихов
на примете нет ли?
И быть бы Карпушке солдатушкой, шагать бы по
белу свету с ранцем за плечами, без алтына в кармане,
всю бы жизнь чиститься не вычиститься, учиться не выучиться, но
на сиротскую долю иная судьба выпала… Сбылось
на мирском захребетнике вековечное слово: «Сирый да вдовый плачут, а за сирым да вдовым сам Бог стоит».
— Дивлюсь я тебе, Василий Борисыч, — говорил ему Патап Максимыч. — Сколько у тебя
на всякое дело уменья, столь много у тебя обо
всем знанья, а век свой корпишь над крюковыми книгами [Певчие книги. Крюки — старинные русские ноты, до сих пор обиходные у старообрядцев.], над келейными уставами да шатаешься по
белу свету с рогожскими порученностями. При твоем остром разуме не с келейницами возиться, а торги бы торговать, деньгу наживать и тем же временем бедному народу добром послужить.
А была б у нас сказка теперь, а не дело, — продолжала Фленушка взволнованным голосом и отчеканивая каждое слово, — был бы мой молодец в самом деле Иваном-царевичем, что
на сивке,
на бурке,
на вещей каурке, в шапке-невидимке подъехал к нам под окно, я бы сказала ему,
всю бы правду свою ему выпела: «Ты не жди, Иван-царевич, от меня доброй доли, поезжай, Иван-царевич, по
белому свету, поищи себе, царевич, жены по мысли, а я для тебя не сгодилась, не такая я уродилась.
— Полно дурить-то. Ах ты, Никита, Никита!.. Время нашел! — с досадой сказал Веденеев. — Не шутя говорю тебе: ежели б она согласна была, да если бы ее отдали за меня, кажется, счастливее меня человека
на всем белом свете не было бы… Сделай дружбу, Никита Сокровенный, Богом прошу тебя… Самому сказать — язык не поворотится… Как бы знал ты, как я тебя дожидался!.. В полной надежде был, что ты устроишь мое счастье.
Миллионы было поэтов, и даже очень известных, а по проверке временем осталось их
на всем белом свете не более двух десятков, конечно не считая меня.
— Да, теперь ты у меня остался один, один
на всем белом свете; теперь он почернел для меня: «Отсветила звезда моя, отсветила приглядная, покрылась саваном, небо туманное»… Как это дальше-то поется эта песня, которую сложил Владимир-утопленник?
— Да, теперь ты у меня остался один, один
на всем белом свете; теперь он почернел для меня. «Отсветила звезда моя, отсветила приглядная, покрылося саваном небо туманное». Как бишь дальше-то поется эта песня, которую сложил Владимир-утопленник?
Неточные совпадения
А между тем в существе своем Андрей Иванович был не то доброе, не то дурное существо, а просто — коптитель неба. Так как уже немало есть
на белом свете людей, коптящих небо, то почему же и Тентетникову не коптить его? Впрочем, вот в немногих словах
весь журнал его дня, и пусть из него судит читатель сам, какой у него был характер.
Долго при
свете месяца мелькал
белый парус между темных волн; слепой
все сидел
на берегу, и вот мне послышалось что-то похожее
на рыдание: слепой мальчик точно плакал, и долго, долго…
Лишь только они с Анисьей принялись хозяйничать в барских комнатах вместе, Захар что ни сделает, окажется глупостью. Каждый шаг его —
все не то и не так. Пятьдесят пять лет ходил он
на белом свете с уверенностью, что
все, что он ни делает, иначе и лучше сделано быть не может.
Он взглянул
на нее. Она закинула голову
на спинку кресел и скрестила
на груди руки, обнаженные до локтей. Она казалась бледней при
свете одинокой лампы, завешенной вырезною бумажною сеткой. Широкое
белое платье покрывало ее
всю своими мягкими складками; едва виднелись кончики ее ног, тоже скрещенных.
Все опять притихли. Павел бросил горсть сухих сучьев
на огонь. Резко зачернелись они
на внезапно вспыхнувшем пламени, затрещали, задымились и пошли коробиться, приподнимая обожженные концы. Отражение
света ударило, порывисто дрожа, во
все стороны, особенно кверху. Вдруг откуда ни возьмись
белый голубок, — налетел прямо в это отражение, пугливо повертелся
на одном месте,
весь обливаясь горячим блеском, и исчез, звеня крылами.