Неточные совпадения
— Как не живать! Жил и на месте, — сказал Стуколов. — За Дунаем немалое
время у некрасовцев, в Молдавии у
наших христиан, в Сибири, у казаков на Урале… Опять же довольно годов выжил я в Беловодье, там, далеко, в Опоньском государстве.
Приезжали в то
время к
нашему отцу игумну Аркадию зарубежные старцы из молдавских монастырей, в Питере по соборам были и возвращались восвояси.
И поплыли мы к Царьграду по Черному морю и, поживши мало
время в Царьграде, переплыли в каюках Мраморное море и тамо опять пришли к
нашим старообрядцам, тоже к казакам славного Кубанского войска, а зовется их станица Майносом.
— Не дошел до него, — отвечал тот. — Дорогой узнал, что монастырь
наш закрыли, а игумен Аркадий за Дунай к некрасовцам перебрался… Еще сведал я, что тем
временем, как проживал я в Беловодье,
наши сыскали митрополита и водворили его в австрийских пределах. Побрел я туда. С немалым трудом и с большою опаской перевели меня христолюбцы за рубеж австрийский, и сподобил меня Господь узреть недостойными очами святую митрополию Белой Криницы во всей ее славе.
— По нынешним
временам, сударыня Аксинья Захаровна, — продолжал свои речи Данило Тихоныч, —
нашему брату купцу, особенно из молодых, никак невозможно старых обычаев во всем соблюсти.
Было
время, господин купец, золотое было времечко, да по грехам
нашим миновало оно…
В казачьи
времена атаманы да есаулы в
нашу родну реченьку зимовать заходили, тут они и дуван дуванили, нажитое на Волге добро, значит, делили… теперь и званья
нашей реки не стало: завалило ее, голубушку, каршами, занесло замоинами [Замоина — лежащее в русле под песком затонувшее дерево; карша, или карча, — то же самое, но поверх песка.], пошли по ней мели да перекаты…
— Ну, разрюмилась, что радуница, — подхватила Фленушка. — Нечего хныкать, радость во
времени живет, и на
нашу долю когда-нибудь счастливый денек выпадет… Из Саратова нет ли вестей? — спросила Фленушка, лукаво улыбаясь. — Семенушка не пишет ли?
— По муку да по крупу на базар вам ездить не надо, — продолжала мать Манефа не допускающим противоречия голосом. — Нечего
время попусту тратить. Отпусти, Таифа, сиротам на каждый двор муки да масла. Сняточков прибавь, судачка вяленого да пшеничной мучки на пряженцы. Разочти, чтоб на каждый двор по рублю с четвертью приходилось. По четверти от
нашей худости примите, — промолвила Манефа, обращаясь к сиротам.
— Про это что говорить, — молвила Машина мать. — Только уж не прогневайтесь, Макар Тихоныч, старый молодому не ровня,
наше с вами
время прошло.
Другие песни раздаются на кладбищах… Поют про «калинушку с малинушкой — лазоревый цвет», поют про «кручинушку, крытую белою грудью, запечатанную крепкою думой», поют про то, «как прошли
наши вольные веселые дни, да наступили слезовы-горьки
времена». Не жарким весельем, тоской горемычной звучат они… Нет, то новые песни, не Ярилины.
В самое то
время наши московские соборне уложили особого для Российской державы епископа получить, потому что в Австрии смуты да войны настали.
— Не ропщу, Василий Борисыч, — сдержанно ответила Манефа. — К тому говорю, что пророчества сбываются, скончание веков приближается… Блажен бдяй!.. Вот что… А что сказал про
наше житие, так поверь мне, Василий Борисыч, обителям
нашим не долго стоять… Близится конец!.. Скоро не останется кивотов спасения… В мале
времени не будет в
наших лесах хранилищ благочестия… И тогда не закоснит Господь положить конец
временам и летам…
— Напрасно, ваше степенство, обижать так изволите, — ловко помахивая салфеткой и лукаво усмехаясь, вступился любимовец. — Мы не из таковских. Опять же хозяин этого оченно не любит, требует, чтобы все было с настоящей, значит, верностью… За всякое
время во всем готовы гостя уважить со всяким
нашим почтением. На том стоим-с!..
— Значит, то есть на чем
наша старая вера держится, в чем то есть она состоит… — догадался наконец Алексей. — Известно, в чем: перво-наперво в два пёрста молиться, второе дело — в церкву не ходить, третье — табаку не курить и не нюхать… Чего бишь еще?.. Да… бороды, значит, не скоблить, усов не подстригать… В немецком платье тоже ходить не годится… Ну, да насчет этого по нынешнему
времени много из
нашего сословия баловаться зачали, особливо женский пол.
В прежнее
время Карпушку хворостиной со двора, а теперь — «Желанный ты
наш, разлюбезненький».
Переправляют
нашего брата не кучей, а в одиночку, и завсегда в ночное
время, чтобы, значит, таможенный объезд кого не приметил.
Говорит Ярило: «Ты не плачь, не тоскуй, Мать-Сыра Земля, покидаю тебя ненадолго. Не покинуть тебя на́
время — сгореть тебе дотла под моими поцелуями. Храня тебя и детей
наших, убавлю я нá
время тепла и света, опадут на деревьях листья, завянут травы и злаки, оденешься ты снеговым покровом, будешь спать-почивать до моего приходу… Придет
время, пошлю к тебе вестницу — Весну Красну́, следом за Весною я сам приду».
Опять же и
время такое настало, что христиане не только у вас на Москве, но и в
наших лесах о своих выгодах стали больше думать, чем о Господе, о спасенье души ровно бы и помышлять забыли…
— Софронием!.. — с улыбкой презренья тихо промолвила Манефа. — Что ж?.. При
нашем тесном обстоянии, в теперешнее гонительное
время на смертный час и Софронов поп пригодится… Когда
время не терпит, всякому можно человека исправить… Не поставит того во грех Господь милосердый… Видел ли дедушку перед смертью-то?
— «И по всем хорошим и богатым домам его весьма похваляют, и всей Москве то архипастырство приятно. А насчет
нашей святыни, что ты мне препоручила, — всю ее в Москве до безмятежных
времен на хранение предала: строгановских писем иконы да книг, филаретовский «Требник», «Маргарит» острожский, «Апостол» московский первопечатный…»
А до того
времени общения с московскими христианами не разрывать и находиться с ними по-прежнему в любови и согласии, также и прочих городов с
нашими христианами, которые приимут Антония, пребывать в единении…
И потому, отцы, матери, не
время нам плакаться; надо подумать, как лучше встретить беду неизбывную, как лучше устроиться на новом
нашем положении.
— Вечор от Таифушки письмо получила я, — сказала Манефа. — Пишет, что в Москве и Гусевы, и Мартыновы, и другие значительные
наши христиане с радостию готовы принять на опасное
время сие многоценное сокровище. И мой бы совет тебе, матушка Августа, отвезти Владычицу поскорее в Москву…
А так как Василий Борисыч в скором
времени возвращается в Москву и по всей чаянности станет укорять нас, что не хотели послушать его уговоров и принять того Антония, о чем он всеусердно старался, так ты и в Питере и будучи в Москве предвари и всем благодетелям
нашим возвести, что не приняли мы того Антония не ради упорства и желая с ними раздора, но токмо осмотрительного ради случая; общения же ни с кем не разрываем и по-прежнему желаем пребывать в согласии и в единении веры.
— Когда воспрещено было
нашим христианам при молитвенных храмах дозволенных попов содержать, тогда по малом
времени всюду настало «великое оскудение священства».
И теперь, по устроении священной иерархии, первостатейные
наши лица всячески стараются и не щадят никаких иждивений на процветание за рубежом освященного чина, труды подъемлют, мирских властей прещения на себя навлекают, многим скорбям и нуждам себя подвергают ни чего ради иного, но единственно славы ради Божией, ради утверждения святой церкви и ради успокоения всех древлеправославных христиан древлего благочестия, столь долгое
время томимых гладом, не имея божественныя трапезы и крови Христовой.
— А то и ответ: желают-де
повременить. Да и сама к Петру Спиридонычу письмецо с тобой пошлю, подробно опишу все
наши обстоятельства и все
наши сомнения. Когда думаешь отправляться?
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы
время знаем // В деревне без больших сует: // Желудок — верный
наш брегет; // И кстати я замечу в скобках, // Что речь веду в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Одессу звучными стихами //
Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то
время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я в то
время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; // В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре
наших дней.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно;
время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести,
наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
Один среди своих владений, // Чтоб только
время проводить, // Сперва задумал
наш Евгений // Порядок новый учредить. // В своей глуши мудрец пустынный, // Ярем он барщины старинной // Оброком легким заменил; // И раб судьбу благословил. // Зато в углу своем надулся, // Увидя в этом страшный вред, // Его расчетливый сосед; // Другой лукаво улыбнулся, // И в голос все решили так, // Что он опаснейший чудак.