Неточные совпадения
— Известно, миротворица наша,
мать Виринея, в дело вступилась… ну и помирила. На другой день целое утро она, сердечная, то к той, то к другой бегала, стряпать даже
забыла. Часа три уговаривала: ну, смирились, у нее в келарне и попрощались.
— Как
забыть?.. Что ты, матушка?.. Христос с тобой… Можно ль
забыть! — зачастила
мать казначея.
— Не про деньги говорю, про родительское благословенье, — горячо заговорил Сергей Андреич. — Аль
забыл, что благословенье отчее домы чад утверждает, аль не помнишь, коль хулен оставивый отца и на сколь проклят от Господа раздражаяй
матерь свою?.. Нехорошо, Алексей Трифоныч, — нехорошо!.. Бог покарает тебя!.. Мое дело сторона, а стерпеть не могу, говорю тебе по любви, по правде: нехорошо делаешь, больно нехорошо.
— Так с Богом! Поднимайтесь в путь, Господь вас храни, — решила игуменья. — Смотри же, Аркадьюшка, все расскажи матушке Юдифи, что я тебе наказывала, не
забудь чего. Да чтобы со всеми ихними
матерями беспременно на Петров день к нам пожаловала… Слышишь?
— А
забыл, что в Печерском патерике про него пишется? Про сей самый цветок, именуемый «лепок»? Это он самый «лепок» и есть, — говорила
мать Аркадия. — Видишь, к пальцам прилип!.. Вымой руки-то скорей, вымой… Хоть из колдобинки зачерпни водицы, вымой только скорее.
С раннего утра больше половины
матерей и белиц из Манефиной обители ушли к соседям праздновать, но, как ни упрашивала
мать Таисея самое Манефу не
забыть прежней любви, в такой великий день посетить их обитель, она не пошла, ссылаясь на усталость и нездоровье…
Дай ему Господи многолетнего здравия и души спасения, не
забывает нас, сирых, убогих, — молвила
мать Таисея.
— Пришли же, не
забудь, трудниц-то. Да пораньше бы приходили… Дресвы на мытье полов у меня, кажись, мало, с собой бы захватили. Да окошки еще надо помыть, лестницы… Матушка Аркадия все им укажет… Прощай,
мать Таисея. Спаси тебя Христос, Царь Небесный!..
Искусно после того поворотил Василий Борисыч рассуждения
матерей на то, еретики ли беспоповцы, или токмо в душепагубном мудровании пребывают… Пошел спор по всей келарне.
Забыли про Антония,
забыли и про московское послание. Больше часа проспорили, во всех книгах справлялись, книг с десяток еще из кладовой притащили, но никак не могли решить, еретики ли нет беспоповцы. А Василий Борисыч сидит себе да помалкивает и чуть-чуть ухмыляется, сам про себя думая: «Вот какую косточку бросил я им».
Встала и говорит: «Если он со двора выходит, а стало быть, здоров, и
мать забыл, значит, неприлично и стыдно матери у порога стоять и ласки, как подачки, выпрашивать».
— Как не думала? Если б я была мужчина, я бы не могла любить никого, после того как узнала вас. Я только не понимаю, как он мог в угоду
матери забыть вас и сделать вас несчастною; у него не было сердца.
Его кудрявые седины, // Его глубокие морщины, // Его блестящий, впалый взор, // Его лукавый разговор // Тебе всего, всего дороже: // Ты
мать забыть для них могла, // Соблазном постланное ложе // Ты отчей сени предпочла.
Неточные совпадения
— Пусть хранит вас… Божья
Матерь… Не
забывайте, сынки,
мать вашу… пришлите хоть весточку о себе… — Далее она не могла говорить.
Я не мог прийти в себя от мысли, что вместо ожидаемого рисунка при всех прочтут мои никуда не годные стихи и слова: как родную
мать, которые ясно докажут, что я никогда не любил и
забыл ее.
Я ожидал того, что он щелкнет меня по носу этими стихами и скажет: «Дрянной мальчишка, не
забывай мать… вот тебе за это!» — но ничего такого не случилось; напротив, когда все было прочтено, бабушка сказала: «Charmant», [Прелестно (фр.).] и поцеловала меня в лоб.
— Ты говоришь, что это нехорошо? Но надо рассудить, — продолжала она. — Ты
забываешь мое положение. Как я могу желать детей? Я не говорю про страдания, я их не боюсь. Подумай, кто будут мои дети? Несчастные дети, которые будут носить чужое имя. По самому своему рождению они будут поставлены в необходимость стыдиться
матери, отца, своего рождения.
Вронский, стоя рядом с Облонским, оглядывал вагоны и выходивших и совершенно
забыл о
матери. То, что он сейчас узнал про Кити, возбуждало и радовало его. Грудь его невольно выпрямлялась, и глаза блестели. Он чувствовал себя победителем.