Неточные совпадения
«Вот, думает, сижу я здесь разряженная, разукрашенная напоказ жениху постылому, сижу с отцом, с
матерью, с гостями почетными, за богатым угощеньем: вкруг меня гости беседу
ведут согласную, идут у них разговоры веселые…
Через три дня после этой встречи бледную, исхудалую девушку
вели в часовню; там дали ей в руки зажженную свечу… Начался обряд… Из часовни вышла новоиспеченная
мать Манефа…
— Когда Господь поволит
мать сыру-землю наградить, — продолжал Артемий, — пошлет он ангела небесного на солнце и
велит ему иверень [Иверень — осколок, черепок, небольшая отбитая часть от какой-нибудь вещи.] от солнца отщербить [Отщербить — отбить, отломить, говоря о посуде и вообще о хрупкой вещи.] и вложить его в громовую тучу…
Только!.. Вот и все
вести, полученные Сергеем Андреичем от отца с
матерью, от любимой сестры Маринушки. Много воды утекло с той поры, как оторвали его от родной семьи, лет пятнадцать и больше не видался он со сродниками, давно привык к одиночеству, но, когда прочитал письмо Серапиона и записочку на свертке, в сердце у него захолонуло, и Божий мир пустым показался… Кровь не вода.
Мать-ключница обыкновенно
вела обительскую переписку и имела не последнее место в обительском совете — «соборе», как называли его.
В самый смертный час подозвала
мать Назарета Веру Иевлевну,
велела ей вынуть из подголовка ключ от подземелья и взяла с нее зарок со страшным заклятьем самой туда ходить, но других никого не пускать.
— В два часа за полночь
велела я в било ударить, — отвечала
мать Аркадия. — Когда собрались, когда что — в половине третьего пение зачали. А пели, матушка, утреню по минеи. У местных образов новы налепы горели, что к Рождеству были ставлены, паникадила через свечу зажигали.
— Вам, матушка, завтра в баньку не сходить ли? Да редечкой
велели бы растереть себя, — сказала, обращаясь к игуменье, ключница
мать София.
Мать София не выходила еще из Манефиной кельи, но сироты, уж Бог их знает как, проведали о предстоящей раздаче на блины и на масло, пришли к заутрене и, отслушав ее, разбрелись по обители: кто на конный двор, кто в коровью избу, а кто и в келарню, дожидаться, когда позовет их
мать игуменья и
велит казначее раздать подаянье, присланное Патапом Максимычем.
— Слыхала я про Стуколова Якима, слыхала смолоду, — молвила
мать Таифа. — Только тот без
вести пропал, годов двадцать тому, коли не больше.
Засуетились по кельям… «С матушкой попритчилось!.. Матушка умирает», — передавали одни келейницы другим, и через несколько минут
весть облетела всю обитель… Сошлись
матери в игуменьину келью, пришла и Марья Гавриловна. Все в слезах, в рыданьях. Фленушка, стоя на коленях у постели и склонив голову к руке Манефы, ровно окаменела…
Но когда Аксинья Захаровна
повела речь о смерти, наболевшее сердце Насти захолонуло — и стало ей жаль доброй, болезной
матери.
В тот самый вечер, как
мать Манефа сидела у Марьи Гавриловны и
вела грустные речи о падении, грозящем скитам Керженским, Чернораменским, Василий Борисыч, помазав власы своя елеем, то есть, попросту говоря, деревянным маслом, надев легонький демикотоновый кафтанчик и расчесав реденькую бородку, петушком прилетел в келарню добродушной Виринеи.
И, слегка склонив голову, пошла из келарни. Фленушка да Марьюшка
вели ее под руки. Разошлись по кельям и
матери и белицы. Только Устинья Московка в Виринеиной боковуше что-то замешкалась и вышла последнею изо всех белиц и стариц.
Совсем смерклось, когда старицы
велели работникам лошадей запрягать. Оленевские игуменьи уехали, а
мать Аркадия долго еще оставалась у гостеприимного сродника… Искали Василья Борисыча… Кто его знает — куда запропастился… Устинью тоже не вдруг сыскать могли. Сказывала, к улангерским
матерям повидаться ходила.
Послушает, бывало,
мать Манефа либо которая из келейниц, как
ведет он речи с Патапом Максимычем, сердцем умиляется, нарадоваться не может…
Юдифа и другая улангерская игуменья,
мать Минодора, получили из Петербурга от благодетелей такие ж недобрые
вести, как и Манефа.
Почти совсем уж стемнело, когда комаровские поклонницы подъезжали к Светлому Яру. Холмы невидимого града видны издалёка. Лишь завидела их
мать Аркадия, тотчас
велела Дементью стать. Вышли из повозок, сотворили уставной семипоклонный начáл невидимому граду и до земли поклонились чудному озеру, отражавшему розовые переливы догоравшей вечерней зари…
— Сами извольте считать, — сказал Самоквасов. — О ту пору, как Пугачев Казань зорил, жена у дедушки без
вести пропала; дедушка наш настояший, Гордей Михайлыч, после
матери тогда по другому годочку остался.
— Обли́ванцы они! Обли́ванцы! Все едино что хохлы аль белорусцы!.. — в истошный голос кричала
мать Измарагда. — А святейший Филарет патриарх
повелел белорусцев совершенно крестити…
— Поезжай с Богом, матушка, поезжай, — сказала Манефа. — Управляйся с Божьей помощью, авось успеешь… И другим
матерям посоветуй! Да потише бы дело
вели, не огласилось бы. Не то до всего докопаются. Зря станете делать, недолго и сторонних в ответ привести. Не всем советуй, надежным только… Главное дело, было б шито да крыто… А как Царица Небесная поможет тебе управиться, отпиши поподробнее.
— Не в свахи, а вместо
матери, — перервала ее Дуня. — Не привел Господь матушке меня выростить. Не помню ее, по другому годочку осталась. А от тебя, Грунюшка, столь много добра я видела, столько много хороших советов давала ты мне, что я на тебя как на
мать родную гляжу. Нет, уж если Бог
велит, ты вместо
матери будь.
Весь Комаров переполошился, думали — горит у Манефиных, сбежались белицы и старицы изо всех обителей, иные на всякий случай с ведрами прибежали, но с ужасом узнали, что иная беда приключилась:
матери от Игнатьевых и других несогласных с Манефой обителей сначала с злорадством приняли
весть, но тотчас одумались и крепко прикручинились.
Неточные совпадения
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька и
мать //
Велели звать, и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу // И всякого такого сброду…» — // «И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! // Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Случилось так, что Коля и Леня, напуганные до последней степени уличною толпой и выходками помешанной
матери, увидев, наконец, солдата, который хотел их взять и куда-то
вести, вдруг, как бы сговорившись, схватили друг друга за ручки и бросились бежать. С воплем и плачем кинулась бедная Катерина Ивановна догонять их. Безобразно и жалко было смотреть на нее, бегущую, плачущую, задыхающуюся. Соня и Полечка бросились вслед за нею.
Но когда подвели его к последним смертным мукам, — казалось, как будто стала подаваться его сила. И
повел он очами вокруг себя: боже, всё неведомые, всё чужие лица! Хоть бы кто-нибудь из близких присутствовал при его смерти! Он не хотел бы слышать рыданий и сокрушения слабой
матери или безумных воплей супруги, исторгающей волосы и биющей себя в белые груди; хотел бы он теперь увидеть твердого мужа, который бы разумным словом освежил его и утешил при кончине. И упал он силою и воскликнул в душевной немощи:
Наконец удалось ей поднять его на ноги; она умывает его, причесывает головку и
ведет к
матери.
Вздрогнула я, одумалась. // — Нет, — говорю, — я Демушку // Любила, берегла… — // «А зельем не поила ты? // А мышьяку не сыпала?» // — Нет! сохрани Господь!.. — // И тут я покорилася, // Я в ноги поклонилася: // — Будь жалостлив, будь добр! //
Вели без поругания // Честному погребению // Ребеночка предать! // Я
мать ему!.. — Упросишь ли? // В груди у них нет душеньки, // В глазах у них нет совести, // На шее — нет креста!