Неточные совпадения
— Да все из-за этого австрийского священства! — сказала Фленушка. — Мы,
видишь ты, задумали принимать, а Глафирины не приемлют, Игнатьевы тоже не приемлют. Ну и разорвались во всем: друг с дружкой не видятся, общения не имеют, клянут друг друга. Намедни Клеопатра от Жжениных к Глафириным пришла, да
как сцепится с кривой Измарагдой; бранились, бранились, да вповолочку! Такая теперь промеж обителей злоба, что смех и горе. Да ведь это одни только матери сварятся, мы-то потихоньку видаемся.
— Кровь в девке ходит, и вся недолга, — заметил Патап Максимыч, —
увидит жениха, хворь
как рукой снимет.
— Некогда мне с тобой балясы точить, — молвила Фленушка. — Пожалуй, еще Матрена из бани пойдет да
увидит нас с тобой, либо в горницах меня хватятся… Настасья Патаповна кланяться велела. Вот кто… Она по тебе сокрушается… Полюбила с первого взгляда… Вишь глаза-то у тебя, долговязого,
какие непутные, только взглянул на девку, тотчас и приворожил… Велишь, что ли, кланяться?
— Куда ж ему в зятья к мужику идти, — сказал Матвей, — у него, братец ты мой, заводы
какие в Самаре, дома, я сам
видел; был ведь я в тех местах в позапрошлом году. Пароходов своих четыре ли, пять ли. Не пойдет такой зять к тестю в дом. Своим хозяйством, поди, заживут. Что за находка ему с молодой женой, да еще с такой раскрасавицей, в наших лесах да в болотах жить!
Зашабашили к обеду. Алексею не до еды. Пошел было в подклет, где посуду красят, но повернул к лестнице, что ведет в верхнее жилье дома, и на нижних ступенях остановился. Ждал он тут с четверть часа,
видел,
как пробрела поверху через сени матушка Манефа, слышал громкий топот сапогов Патапа Максимыча, заслышал, наконец, голос Фленушки, выходившей из Настиной светлицы. Уходя, она говорила: «Сейчас приду, Настенька!»
— Сначала речь про кельи поведи, не заметил бы, что мысли меняешь. Не то твоим словам веры не будет, — говорила Фленушка. — Скажи: если, мол, ты меня в обитель не пустишь, я, мол, себя не пожалею: либо руки на себя наложу, либо
какого ни на есть парня возьму в полюбовники да «уходом» за него и уйду…
Увидишь,
какой тихонький после твоих речей будет… Только ты скрепи себя, что б он ни делал. Неровно и ударит: не робей, смело говори да строго, свысока.
— Так и отцу говори, — молвила Фленушка, одобрительно покачивая головою. — Этими самыми словами и говори, да опричь того, «уходом» пугни его. Больно ведь не любят эти тысячники,
как им дочери такие слова выговаривают… Спесивы, горды они… Только ты не кипятись, тихим словом говори. Но смело и строго…
Как раз проймешь, струсит…
Увидишь.
—
Видела. И он тем же женихом беспокоится, — сказала Фленушка. —
Как хочешь, Настенька, а вам надо беспременно повидаться, обо всем промеж себя переговорить. Да я сведу вас. Аксинья-то Захаровна велела мне в твою светелку перебраться.
— Спросту!..
Как же!.. — возразил Патап Максимыч. — Нет, у ней что-нибудь да есть на уме. Ты бы из нее повыпытала, может, промолвится. Только не бранью, смотри, не попреками.
Видишь,
какая нравная девка стала, тут грозой ничего не поделаешь… Уж не затеяно ли у ней с кем в скиту?
— Бодрей да смелей держи себя. Сама не
увидишь,
как верх над отцом возьмешь. Про мать нечего говорить, ее дело хныкать. Слезами ее пронимай.
— Слава Богу. Аннушку за букварь засадила, — молвила Никитишна, — «аз, ангел, ангельский» — твердит, а Марфуша,
как бы ты
видел,
какая забавная стала, что рассказать нельзя. Спать полегли, да вот завтра
увидишь.
Да
как разузнал,
вижу, Манефа тут непричинна.
Микешка
видел из-за коробов,
как в подклет входил Алексей,
видел и Фленушку. Больше ничего не
видел. Думал он, что Алексей ходил с келейной белицей в подклет на тайное свиданье.
— Меня, старуху, красавица, не обманешь, — говорила Никитишна, смотря Насте прямо в глаза. —
Вижу я все. На людях ты резвая, так и юлишь, а
как давеча одну я тебя подсмотрела, стоишь грустная да печальная. Отчего это?
— Знаю про то, Захаровна, и
вижу, — продолжал Патап Максимыч, — я говорю для того, что ты баба. Стары люди не с ветру сказали: «Баба что мешок: что в него положишь, то и несет». И потому, что ты есть баба, значит, разумом не дошла, то,
как меня не станет, могут тебя люди разбить. Мало ль есть в миру завистников? Впутаются не в свое дело и все вверх дном подымут.
— Чего им делается? И сегодня живут по-вчерашнему,
как вечор
видел, так и есть, — отвечал Патап Максимыч. — Да слушай же, не с баснями я приехал к тебе, с настоящим делом.
Намедни посуду с ним разбирали, ему только взглянуть — тотчас
видит, куда что следует, в
какой, значит, сорт, и каждый изъянец сразу заметит.
Видела Настя,
как пришел Алексей,
видела,
как вышел, и ни слова из отцовских речей не проронила… И думалось ей, что во сне это ей видится, а меж тем от нечаянной радости сердце в груди так и бьется.
Чего мы там не натерпелись,
каких бед-напастей не испытали; сторона незнакомая, чужая, и совсем
как есть пустая — нигде человечья лица не
увидишь, одни звери бродят по той пустыни.
— Не чаяла тебя
видеть, Яким Прохорыч!..
Как из гроба стал передо мною… Благодарю Господа и поклоняюся ему за все чудодеяния,
какие оказал он над тобою.
Это так, это я сам
видел,
как в Сибири проживал.
— Известно дело, — отвечал Данило Тихоныч. —
Как люди, так и они. Варвара у меня, меньшая, что за Буркова выдана, за Сергея Абрамыча, такая охотница до этих балов, что чудо… И спит и
видит.
Свиделись они впервые на супрядках.
Как взглянула Матренушка в его очи речистые,
как услышала слова его покорные да любовные, загорелось у ней на сердце, отдалась в полон молодцу… Все-то цветно да красно до той поры было в очах ее, глядел на нее Божий мир светло-радостно, а теперь мутятся глазыньки,
как не
видят друга милого. Без Якимушки и цветы не цветно цветут, без него и деревья не красно растут во дубравушке, не светло светит солнце яркое, мглою-мороком кроется небо ясное.
— Сейчас нельзя, — заметил Стуколов. — Чего теперь под снегом
увидишь? Надо ведь землю копать, на дне малых речонок смотреть…
Как можно теперь? Коли условие со мной подпишешь, поедем по весне и примемся за работу, а еще лучше ехать около Петрова дня, земля к тому времени просохнет… болотисто уж больно по тамошним местам.
— Да покаместь гроша не потребуется, — отвечал Стуколов. — Пятьдесят тысяч надо не сразу, не вдруг. Коли дело плохо пойдет, кто нам велит деньги сорить по-пустому? Вот
как тебе скажу — издержим мы две аль три тысячи на ассигнации, да если
увидим, что выгоды нет, вдаль не поедем, чтоб не зарваться…
— Ничем не попорчена, — сказал он, рассматривая их. — Да и портиться тут нечему, потому что в стрелке не пружина
какая, а одна только Божия сила…
Видишь, в одну сторону обе стрелки тянут… Вот сивер, тут будет полдень, тут закат, а тут восток, — говорил дядя Онуфрий, показывая рукой страны света по направлению магнитной стрелки.
Видишь ли,
какая тайная Божия сила тут совершается?
Видишь ли
как дело-то было.
— То-то же, — сказал игумен. — А чем наши иконы позолочены? Все своим ветлужским золотом. Погоди, вот завтра покажу тебе ризницу,
увидишь и кресты золотые, и чаши, и оклады на евангелиях, все нашего ветлужского золота. Знамо дело, такую вещь надо в тайне держать; сказываем, что все это приношение благодетелей… А
какие тут благодетели? Свое золото, доморощенное.
—
Как возможно, любезненькой ты мой!..
Как возможно, чтобы весь монастырь про такую вещь знал?.. — отвечал отец Михаил. — В огласку таких делов пускать не годится… Слух-то по скиту ходит, много болтают, да пустые речи пустыми завсегда и остаются.
Видят песок, а силы его не знают, не умеют,
как за него взяться… Пробовали,
как Силантий же, в горшке топить; ну, известно, ничего не вышло; после того сами же на смех стали поднимать, кто по лесу золотой песок собирает.
— То-то и есть, что не хорошие, — подхватил Стуколов. — Слепой
увидит,
какого завода. Тебе бы лучше их вовсе не тяпать. Не ровен час, влопаешься.
Ответа не было. Оглянулся Сергей Андреич, странника след простыл. Ни на дворе, ни на улице не нашли его. Прислуга Колышкина не
видела даже, ни
как он в дом вошел, ни
как вышел.
— А чего ради в ихнее дело обещал я идти? — вдруг вскрикнул Патап Максимыч. —
Как мне сразу не
увидеть было ихнего мошенства?.. Затем я на Ветлугу ездил, затем и маету принимал… чтоб разведать про них, чтоб на чистую воду плутов вывести… А к тебе в город зачем бы приезжать?.. По золоту ты человек знающий, с кем же,
как не с тобой, размотать ихнюю плутню… Думаешь, верил им?.. Держи карман!.. Нет, друг, еще тот человек на свет не рожден, что проведет Патапа Чапурина.
— А я-то про что тебе говорю? — сказал Колышкин, вдоль и поперек знавший своего крестного. — Про что толкую?.. С первого слова я смекнул, что у тебя на уме…
Вижу, хочет маленько поглумиться, затейное дело правским показать… Ну что ж, думаю, пущай его потешится… Другому не спущу, а крестному
как не спустить?..
— Ну ладно, ладно. Будет шутку шутить… Рассказывай,
как в самом деле ихняя затея варилась, — прервал Колышкин. — Глазком бы посмотреть,
как плуты моего крестного оплетать задумали, — с усмешкой прибавил он. — Сидят небось важно, глядят задумчиво, не улыбнутся, толкуют чинно, степенно… А крестный себе на уме, попирает смех на сердце, а сам бровью не моргнет: «Толкуйте, мол, голубчики, распоясывайтесь, выкладывайте, что у вас на уме сидит, а мне
как вас насквозь не
видеть?..» Ха-ха-ха!..
—
Какой тут Снежков! — молвила Фленушка. — Не всяк голова, у кого борода, не всяк жених, кто присватался, иному от невестиных ворот живет и поворот. Погоди, завтра все расскажу…
Видишь ли, Марьюшка, дельце затеяно. И тому делу без тебя не обойтись. Ты ведь воструха, девка хитроватая, глаза отводить да концы хоронить мастерица, за уловками дело у тебя не станет.
Как хочешь, помогай.
Видишь ли,
какое дело вышло — слушай.
И теперь
вижу, что Бога молили вы
как не надо лучше, потому что, вот
как перед самим истинным Христом, вовсе не думал по рыбе займоваться, потому думал, дело плевое, а вышло дело-то способное.
— Уж я вам говорю, — настаивала Фленушка. — Попробуйте, напишите — сами
увидите… Да пожалуйста, Марья Гавриловна, миленькая, душенька, утешьте Настю с Парашей — им-то ведь
как хочется у нас побывать — порадуйте их.
Думала прежде Настя, что Алеша ее ровно сказочный богатырь: и телом силен, и душою могуч, и что на целом свете нет человека ему по плечу… вдруг он плачет, рыдает и, еще ничего не
видя, трусит Патапа Максимыча,
как старая баба домового… Где же удаль молодецкая, где сила богатырская?.. Видно, у него только обличье соколье, а душа-то воронья…
— Не о чем тебе, Алексеюшка, много заботиться. Патап Максимыч не оставит тебя.
Видишь сам,
как он возлюбил тебя. Мне даже на удивленье… Больше двадцати годов у них в дому живу, а такое дело впервой
вижу… О недостатках не кручинься — не покинет он в нужде ни тебя, ни родителей, — уговаривал Пантелей Алексея.
— Не ропщу я на Господа. На него возверзаю печали мои, — сказал, отирая глаза, Алексей. — Но послушай, родной, что дальше-то было… Что было у меня на душе,
как пошел я из дому, того рассказать не могу… Свету не
видел я — солнышко высоко, а я ровно темной ночью брел… Не помню,
как сюда доволокся… На уме было — хозяин каков? Дотоле его я не видывал, а слухов много слыхал: одни сказывают — добрый-предобрый, другие говорят — нравом крут и лют,
как зверь…
— Нет, — отвечал Алексей. — Светел ликом и добр. Только ласку да приятство
видел я на лице его, а
как вскинул он на меня глазами, показались мне его глаза родительскими: такие любовные, такие заботные. Подхожу к нему… И тут… ровно шепнул мне кто-то: «От сего человека погибель твоя». Так и говорит: «От сего человека погибель твоя». Откуда такое извещение — не знаю.
— Сам
видел я ветлужский золотой песок — Стуколов показывал.
Как есть заправское золото, — сказал Алексей.
— Садись. Нечего кланяться-то, — молвил хозяин. —
Вижу, парень ты смирный, умный, руки золотые. Для того самого доверие и показываю… Понимай ты это и чувствуй, потому что я
как есть по любви… Это ты должон чувствовать… Должон ли?.. А?..
Видела,
как девицы-то перемигивались?..
Видела,
как мужики-то поглядывали!..
Юность моя, юность во мне ощутилась,
В разум приходила, слезно говорила:
«Кто добра не хочет, кто худа желает?
Разве змей соперник, добру ненавистник!
Сама бы я рада — силы моей мало,
Сижу на коне я, а конь не обуздан,
Смирить коня нечем — вожжей в руках нету.
По горам по хóлмам прямо конь стрекает,
Меня разрывает, ум мой потребляет,
Вне ума бываю, творю что, не знаю.
Вижу я погибель, страхом вся объята,
Не знаю,
как быти,
как коня смирити...
—
Видишь!.. И не будет у нас согласья с Москвой… Не будет!.. Общения не разорвем, а согласья не будет!.. По-старому останемся,
как при бегствующих иереях бывало…
Как отцы и деды жили, так и мы будем жить… Знать не хотим ваших московских затеек!..
Вспомнил Алексей,
как на утренней заре
видел он молодую вдову, вспомнил про песню ее кручинную, про звонкий душевный голос и про внезапный переполох ее… И чего так испугалась она?.. Его ли приметила?.. Иль, завидя звонариху, спешно укрылась от нее с глаз долой? Не разгадать Алексею.