— А ты, спасёна душа, не отлынивай, держи ответ на то, про что спрашивают. Это ведь ты из Стоглава мне вычитала, знаем и мы тоже маненько книжно-то писанье… Там про купленных людей говорится… Сказывай же про ря́ду: кто купил Василья Борисыча, у кого и
какая цена за него была дадена? — продолжал шутить Патап Максимыч.
Неточные совпадения
— На базаре дешевле не купишь, а в лесу
какая им
цена? — подхватили лесники. — Здесь этого добра у нас вдоволь… Хочешь, господин купец, скинем за волочки для твоей милости шесть рублев три гривны…
Как раз три целковых выйдет.
— После Евдокии-плющихи,
как домой воротимся, — отвечал Артемий. — У хозяина кажда малость на счету… Оттого и выбираем грамотного, чтоб умел счет записать… Да вот беда — грамотных-то маловато у нас; зачастую такого выбираем, чтоб хоть бирки-то умел хорошо резать. По этим биркам аль по записям и живет у нас расчет. Сколько кто харчей из дома на зиму привез, сколько кто овса на лошадей, другого прочего — все ставим в
цену. Получим заработки, поровну делим. На Страшной и деньги по рукам.
— Да ведь в этой склянке без малого фунт чистого золота, — сказал Колышкин, — его фунт казенна
цена триста целковых…
Как же тебе за сорок-то продали?.. Смекаешь, каковы подкопы ведут под тебя?
До праздника с работой управились… Горянщину на пристань свезли и погрузили ее в зимовавшие по затонам тихвинки и коломенки. Разделался Патап Максимыч с делами,
как ему и не чаялось. И на мельницах работа хорошо сошла, муку тоже до праздника всю погрузили… С Низу письма получены: на суда кладчиков явилось довольно, а пшеницу в Баронске купили по
цене сходной. Благодушествует Патап Максимыч, весело встречает великий праздник.
Да и Кожевниковы,
как узнают, что готовится нам из обителей выгонка, такую
цену заломят, что только ахнешь…
— Стоит.
Как по нынешним
ценам не стоить! — подтвердил голова.
А
как большие-то урожаи да каждый-то год, да
как цена-то на хлебушек упадет!..
— Это так точно, — с довольной улыбкой подтвердил Чапурин. — Сам тех мыслей держусь. Складчи́на последнее дело… Нет того лучше,
как всякий Тит за себя стоит… А эти нонешни акции, да компании, да еще пес их знает
какие там немецкие штуки — всем им одна
цена: наплевать.
— Цена-то
как?
Цену скажи? — спрашивала Марья Гавриловна.
— С кого
как, — отвечал караульщик. — С богатого побольше, с бедного поменьше… Опять же
как венчать, против солнца —
цена, пóсолонь — другая, вдвое дороже.
— Всенепременно. У него теперь приращенье должно идти с быстротой невероятной. Это ясно. Медленно богатеет только тот, у кого какие-нибудь сотни тысяч; а у кого миллионы, у того радиус велик: что ни захватит, так вдвое и втрое противу самого себя. Поле-то, поприще слишком просторно. Тут уж и соперников нет. С ним некому тягаться.
Какую цену чему ни назначит, такая и останется: некому перебить.
Так как на рынке продавать невыгодно, то и искали торговку, а Лизавета этим занималась: брала комиссии, ходила по делам и имела большую практику, потому что была очень честна и всегда говорила крайнюю цену:
какую цену скажет, так тому и быть.
— Теперь посмотрим, братия, // Каков попу покой? // Начать, признаться, надо бы // Почти с рожденья самого, // Как достается грамота // поповскому сынку, //
Какой ценой поповичем // Священство покупается, // Да лучше помолчим! //....................... //.......................
Как всегда, оказалось, что после вопроса о том, в
какую цену им угодно нумер, ни одного хорошего нумера не было: один хороший нумер был занят ревизором железной дороги, другой — адвокатом из Москвы, третий — княгинею Астафьевой из деревни.
Да я ли один скучаю? Вон Петр Александрович сокрушительно вздыхает, не зная, как он будет продовольствовать нас: дадут ли японцы провизии, будут ли возить свежую воду; а если и дадут, то по
каким ценам? и т. п. От презервов многие «воротят носы», говорит он.
Неточные совпадения
Кокетка судит хладнокровно, // Татьяна любит не шутя // И предается безусловно // Любви,
как милое дитя. // Не говорит она: отложим — // Любви мы
цену тем умножим, // Вернее в сети заведем; // Сперва тщеславие кольнем // Надеждой, там недоуменьем // Измучим сердце, а потом // Ревнивым оживим огнем; // А то, скучая наслажденьем, // Невольник хитрый из оков // Всечасно вырваться готов.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться,
как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно; время улетело… // К тому ж — он мыслит — в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье //
Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
—
Какая ж ваша будет последняя
цена? — сказал наконец Собакевич.
Как глубоко ни загляни автор ему в душу, хоть отрази чище зеркала его образ, ему не дадут никакой
цены.
—
Какая же будет ваша
цена?