Неточные совпадения
Живет заволжанин хоть в труде, да в достатке. Сысстари за Волгой мужики в сапогах, бабы в котах. Лаптей видом не видано, хоть слыхом про них и слыхано. Лесу вдоволь, лыко нипочем, а в редком доме кочедык найдешь. Разве где такой дедушка есть, что с печки уж лет пяток не слезает, так он, скуки
ради, лапотки иной раз ковыряет, нищей братье подать либо самому обуться,
как станут его в домовину обряжать. Таков обычай: летом в сапогах, зимой в валенках, на тот свет в лапотках…
Стары старухи и пожилые бабы домовничали; с молитвой клали они мелом кресты над дверьми и над окнами
ради отогнания нечистого и такую думу держали: «Батюшка Микола милостливый,
как бы к утрею-то оттеплело, да туман бы пал на святую Ердань, хлебушка бы тогда вдоволь нам уродилось!» Мужики вкруг лошадей возились: известно, кто в крещенский сочельник у коня копыта почистит: у того конь весь год не будет хромать и не случится с ним иной болести.
— А вот
как возьму лестовку да
ради Христова праздника отстегаю тебя, — с притворным негодованьем сказала Аксинья Захаровна, — так и будешь знать,
какая слава!.. Ишь что вздумала!.. Пусти их снег полоть за околицу!.. Да теперь, поди чай, парней-то туда что навалило: и своих, и из Шишинки, и из Назаровой!.. Долго ль до греха?.. Девки вы молодые, дочери отецкие: след ли вам по ночам хвосты мочить?
А тебе, Аксиньюшка, вот
какое еще слово молвлю: не даром девкам-то загадку заганул, что
ради гостя дорогого любой из них не пожалею.
— Да полно ж тебе, Максимыч, мучить ее понапрасну, — сказала Аксинья Захаровна. — Ты вот послушай-ка, что я скажу тебе, только не серчай, коли молвится слово не по тебе. Ты всему голова, твоя воля, делай
как разумеешь, а по моему глупому разуменью, деньги-то, что на столы изойдут, нищей бы братии раздать, ну хоть
ради Настина здоровья да счастья. Доходна до Бога молитва нищего, Максимыч. Сам ты лучше меня знаешь.
—
Ради милого и без венца нашей сестре не жаль себя потерять! — сказала Фленушка. — Не тужи… Не удастся свадьба «честью», «уходом» ее справим… Будь спокоен, я за дело берусь, значит, будет верно… Вот подожди, придет лето: бежим и окрутим тебя с Настасьей… У нее положено, коль не за тебя, ни за кого нейти… И жених приедет во двор, да поворотит оглобли,
как несолоно хлебал… Не вешай головы, молодец, наше от нас не уйдет!
Осталась после Емельянихи сиротка, пятилетняя Даренка. В отцовском ее дому давным-давно хоть шаром покати, еще заживо родитель растащил по кабакам все добро — и свое и краденое. Мать схоронили Христа
ради, по приказу исправника, а сиротка осталась болтаться промеж дворов: бывало, где день, где ночь проведет, где обносочки
какие ей Христа
ради подадут, где черствым хлебцем впроголодь накормят, где в баньку пустят помыться. Так и росла девочка.
И у того и у другого работника Христа
ради просил он гривенничек опохмелиться, но от Патапа Максимыча было строго-настрого заказано: ни под
каким видом гроша ему не давать.
Уткой переваливаясь с боку на бок, толстая Матрена втащила в горницу и поставила на стол самовар;
ради торжественного случая был он вычищен кислотой и
как жар горел.
— Отстань от меня,
ради Господа, — молил Стуколов. — Делай,
как знаешь, а других во грех не вводи.
— Дивная старица! — сказал отец Михаил. — Духовной жизни, опять же от Писания
какая начетчица, а уж домостроительница
какая!.. Поискать другой такой старицы, во всем христианстве не найдешь!.. Ну, гости дорогие, в трапезу не угодно ли?.. Сегодня день недельный, а
ради праздника сорока мучеников полиелей — по уставу вечерняя трапеза полагается: разрешение елея. А в прочие дни святыя Четыредесятницы ядим единожды в день.
— Ох ты, любезненькой мой! — восклицал игумен. —
Какой ты, право! Уж куда тебе у нашего брата, убогого чернца, учиться. Это ты так только
ради любви говоришь… Конечно, живем под святым покровом Владычицы, нужды по милости христолюбцев, наших благодетелей, не терпим, а чтоб учиться тебе у нас хозяйствовать, это ты напрасно слово молвил.
— А чего
ради в ихнее дело обещал я идти? — вдруг вскрикнул Патап Максимыч. —
Как мне сразу не увидеть было ихнего мошенства?.. Затем я на Ветлугу ездил, затем и маету принимал… чтоб разведать про них, чтоб на чистую воду плутов вывести… А к тебе в город зачем бы приезжать?.. По золоту ты человек знающий, с кем же,
как не с тобой, размотать ихнюю плутню… Думаешь, верил им?.. Держи карман!.. Нет, друг, еще тот человек на свет не рожден, что проведет Патапа Чапурина.
У кого на окнах снаружи приворотной светелки кажду ночь хлеб, пироги и другую,
какая случится, пищу кладут
ради тайной милостыни?
Клади шесть недель по́ сту поклонов на день, отпой шесть молебнов мученице Фомаиде,
ради избавления от блудныя страсти, все
как с гуся вода, — на том свете не помянется.
— И толкуют, слышь, они, матушка,
как добывать золотые деньги… И снаряды у них припасены уж на то… Да все Ветлугу поминают, все Ветлугу… А на Ветлуге те плутовские деньги только и работают… По тамошним местам самый корень этих монетчиков. К ним-то и собираются ехать. Жалеючи Патапа Максимыча, Пантелей про это мне за великую тайну сказал, чтобы, кроме тебя, матушка, никому я не открывала… Сам чуть не плачет… Молви, говорит, Христа
ради, матушке, не отведет ли она братца от такого паскудного дела…
Дочерям приказала помогать Евпраксеюшке, а сама, бродя по горницам, раздумывала,
какому бы святому вернее службу отправлять
ради исцеления матушки Манефы.
— Мамынька, да ведь это не такое дело… Не на гулянье прошусь, не
ради каких пустяков поеду… За что ж ему гневаться?.. Тятенька рассудлив, похвалит еще нас с тобой.
— Ишь, грозная
какая у вас мать-та… — шутливо молвил он дочерям. — Ну, прости, Христа
ради, Захаровна, недоглядел… Право слово, недоглядел, — сказал он жене.
Читает канонница,
как Евстафий, накопив денег, восхотел на мзде хиротонисатися пресвитером и того
ради пошел из пустыни в великий град Александрию. И бысть на пути Евстафию от беса искушение. Предстал окаянный в странном образе…
— И нашим покажи, Василий Борисыч, — молвила Манефа. — Мы ведь поем попросту,
как от старых матерей навыкли, по слуху больше… Не больно много у нас, прости, Христа
ради, и таких, чтоб путем и крюки-то разбирали. Ину пору заведут догматик — «Всемирную славу» аль другой
какой — один сóблазн: кто в лес, кто по дрова… Не то, что у вас, на Рогожском, там пение ангелоподобное… Поучи, родной, поучи, Василий Борисыч, наших-то девиц — много тебе благодарна останусь.
Роду он был боярского, Потемкиных дворян, служил в полках, в походах бывал, с туркой воевал, с пруссаками, а
как вышла дворянам вольность не носить государевой службы до смерти, в отставку вышел и стал
ради Бога жить…
— Признаться сказать, давненько я о том помышляю, — молвила Манефа. — Еще тогда,
как на Иргизе зачали монастыри отбирать, решила я сама про себя, что рано ли, поздно ли, а такой же участи не миновать и нам.
Ради того кой-чем загодя распорядилась, чтоб перемена врасплох не застала.
—
Какие ж это плоды-то морские, сиречь черепокожные?.. Ты мне, родной, расскажи… Научи, Христа
ради… Видал ты их, касатик?.. Отведывал?..
Какие на вкус-то?.. Чудное, право, дело!..
«
Ради Господа, благодетель Полуехт Семеныч, — писала Фленушка, — похлопочи купчие бы крепости на дома совершить
как возможно скорее.
Как-то к слову пришлось — жене Трифон наказал, будто мимоходом, шутки
ради, с сыном речь повести, зачем-де от потех сторонится, отчего с девками на прежнюю стать не заигрывает.
— Научи ты меня Христа
ради, земляк,
как мне отселева до постоялого двора добраться? В городу отродясь не бывал, ничего-то не знаю, никого-то знакомых нет — очутился ровно в лесу незнаемом, — умолял Алексей дядю Елистрата.
Был еще Алексей малым ребенком,
как однажды двое пьянчуг мужиков из их деревни вздумали при безденежьи
ради выпивки на счет проезжавшей с ярмарки дьяконицы поживиться…
Еще в тý пору,
как русская земля была под татарами,
ради народного умиренья проходил в орду басурманскую святитель Христов Алексий, митрополит Московский.
— Погоди, погоди, — громко сказал голова Алексею, когда тот взялся за дверную скобу. — Так уж и быть,
ради милого дружка и сережка из ушка!..
Ради Патапа Максимыча по-твоему сделаю, завтра поутру побывай в приказе — приеду, обделаю… А уж это я тебе скажу все едино, что ты у меня от сердца кусок отрываешь… Тенетнику-то что, мошки-то!.. Улов-от на заре
какой будет!..
— Ну, так ты, Василий Борисыч, ничего, любезный мой, не знаешь… Ничего,
как есть ничего, — продолжал Патап Максимыч. — Дивиться, впрочем, тут нечему: про такие чудеса наши старицы приезжим рассказывать не охотницы. Хочешь — расскажу тебе повесть душеполезну? «Спасибо» скажешь — можно в тетрадь написать поучения
ради.
— Побывайте в степях, посмотрите, — молвил Василий Борисыч. — Да… Вот что я вам, Михайло Васильич, скажу, — продолжал он, возвыся голос, — когда Христос сошел на землю и принял на себя знак рабий, восхотел он, Владыко, бедность и нищету освятить. Того
ради избрал для своего рождества самое бедное место,
какое было тогда на земле. И родился Царь Небесный в тесном грязном вертепе среди скотов бессловесных… Поди теперь в наши степи — что ни дом, то вертеп Вифлеемский.
—
Как перед Богом, матушка, — ответил он. — Что мне? Из-за чего мне клепать на них?.. Мне бы хвалить да защищать их надо; так и делаю везде, а с вами, матушка, я по всей откровенности — душа моя перед вами,
как перед Богом, раскрыта. Потому вижу я в вас великую по вере ревность и многие добродетели… Мало теперь, матушка, людей, с кем бы и потужить-то было об этом, с кем бы и поскорбеть о падении благочестия… Вы уж простите меня Христа
ради, что я разговорами своими, кажись, вас припечалил.
— Не диковина, а чудное Божие дело, — сказал на то грамотей. — Те столбы, что в небе «багрецами наливаются», сходятся и расходятся, не другое что,
как праведных молитва… Кто таковы те праведники, в коем месте молятся, нам, грешным, знать не дано, но в поучение людям,
ради спасения душ наших, всякому дано телесными очами зрети,
как праведная молитва к Богу восходит…
И ни словечка ни с кем не вымолвил он на обратном пути в Комаров. Когда расселись по повозкам, мать Аркадия вздумала было завести с ним разговор про Китежского «Летописца», но Василий Борисыч сказал, что он обдумывает,
как и что ему в Петров день на собранье говорить… Замолчала Аркадия, не взглядывала даже на спутника. «Пусть его, батюшка, думает, пусть его сбирается с мыслями всеобщего
ради умирения древлеправославных христиан!..»
— Ах ты, Господи, Господи! — пуще прежнего горевала Таисея. — Что тут делать?.. Матушка!.. Подумай — ведь это чуть не четвертая доля всего нашего доходу!.. Надо будет совсем разориться!.. Помилуй ты нас, матушка, помилосердуй
ради Царя Небесного…
Как Бог, так и ты.
— Постарайся, Виринеюшка,
ради Господа постарайся… Сама ведаешь,
какой день станем праздновать… Опять же собрание и почетные гости… Постарайся
ради почести нашей обители… У Аркадьюшки по службе все будет
как следует, не осрами и ты нас, пожалуйста… Трапезными учреждениями слава обители перед людьми высится больше, чем Божественной службой… Так уж ты постарайся, покажи гостям наше домоводство… Слава бы про нашу обитель чем не умалилась. Потерьки бы
какой нашей чести не случилось!..
Строгая шарпанская игуменья по многим опытам знала, что нигде лютый бес так хитро не раскидывает сетей
ради греховного людей уловленья, нигде так сильно не искушает келейных белиц и молодых иноки́нь,
как на великих собраньях.
Не пошел он в келарню,
как сказал, смирения
ради.
И тебе бы, мать Таифа,
ради всеобщего покоя порадеть — будучи на Москве, поподробну осведомись об оном Антонии, чего
ради перешел из беспоповской секты в нашу истинную веру, не
ради ли архиерейския почести, или
каких иных житейских корыстей.
Потому прошу тебя, матушка, и
ради Бога умоляю, поспеши ты своим прибытием — без тебя не знаю,
как к чему и приступить.
А так
как Василий Борисыч в скором времени возвращается в Москву и по всей чаянности станет укорять нас, что не хотели послушать его уговоров и принять того Антония, о чем он всеусердно старался, так ты и в Питере и будучи в Москве предвари и всем благодетелям нашим возвести, что не приняли мы того Антония не
ради упорства и желая с ними раздора, но токмо осмотрительного
ради случая; общения же ни с кем не разрываем и по-прежнему желаем пребывать в согласии и в единении веры.
— Опять я к тебе с прежними советами, с теми же просьбами, — начала Манефа, садясь возле Фленушки. — Послушайся ты меня, Христа
ради, прими святое иночество. Успокоилась бы я на последних днях моих, тотчас бы благословила тебя на игуменство, и все бы тогда было твое… Вспомнить не могу,
как ты после меня в белицах останешься — обидят тебя, в нуждах, в недостатках станешь век доживать беззащитною… Послушайся меня, Фленушка,
ради самого Создателя, послушайся…
Тогда, не о себе заботясь, а больше всего о вас, иногородных, болезнуя и сострадая словесным овцам, пастыря неимущим, первостатейные из нашего общества: Рахмановы, Соколовы, Свешниковы и многие иные, не чести
ради или
какого превозношения, но единственно христианского
ради братолюбия и
ради славы церкви Христовой, подъяли на себя великий и опасный труд — восстановить позябший от двухсотлетнего мрака корень освящения, сиречь архипастырство учредить и церковь Христову полным чином иерархии украсить…
— Матушка! Да
какие ж от наших московских бывали к вам повеления?..
Какое властительство?.. Помилуйте! — оправдывался Василий Борисыч. — Вам только предлагают церковного
ради мира и христианского общения принять архиепископа, а власти никакой над вами иметь не желают. То дело духовных чинов. Примете архиепископа — его дело будет…
— Прискорбно, не поверишь,
как прискорбно мне, дорогой ты мой Василий Борисыч, — говорила ему Манефа. — Ровно я гоню тебя вон из обители, ровно у меня и места
ради друга не стало. Не поскорби, родной, сам видишь, каково наше положение. Языки-то людские, ой-ой,
как злы!.. Иная со скуки да от нечего делать того наплетет, что после только ахнешь. Ни с того ни с сего насудачат… При соли хлебнется, к слову молвится, а тут и пошла писать…
— А
как же? Отец в отлучке, мать в отлучке, тетка в отлучке, сама невеста не в своем дому, и призора нет за ней никакого, — говорил отец Родион. — Отменно хорошо дельце оборудовали, ей-Богу, отменно… А на всякий случай,
ради отбоя погони, люди-то будут ли у вас?
— Нет, уж ты, Бога
ради, освободи меня, Сергей Андреич, — сказал наконец Патап Максимыч. — Изнемог я… Дай одному с печалью остаться, подь отсель, оставь меня одного… Дай надуматься… А
какой я допрежь сего столп был неколебимый… Помнишь?.. Никого не боялся, ничего не страшился!.. Шатнуло горе, свихнуло!.. Глядя на меня, поучайся, Сергей Андреич, познай,
как человеку подобает мáлитися… Божий закон!.. Господне определенье!..
— Прости нас, тятенька, Христа
ради!..
Как Бог, так и ты, — заголосила наконец Параша, обнимая у отца ноги.