Неточные совпадения
— А то, что этот самый Дюков того проходимца к нам
и завез, — отвечал Пантелей. — Дело было накануне именин Аксиньи Захаровны. Приехали нежданные, незваные — ровно с неба свалились.
И все-то шепчутся, ото всех хоронятся. Добрые люди так разве делают?.. Коли
нет на уме ду́рна, зачем людей таиться?
Настя глядела непразднично… Исстрадалась она от гнета душевного…
И узнала б, что замыслил отец, не больно б тому возрадовалась… Жалок ей стал трусливый Алексей!..
И то приходило
на ум: «Уж как загорелись глаза у него, как зачал он сказывать про ветлужское золото… Корыстен!.. Не мою, видно, красоту девичью, а мое приданое возлюбил погубитель!..
Нет, парень, постой, погоди!.. Сумею справиться. Не хвалиться тебе моей глупостью!.. Ах, Фленушка, Фленушка!.. Бог тебе судья!..»
Повалятся архиерею в ноги да в голос
и завопят: «Как родители жили, так
и нас благословили — оставьте нас
на прежнем положении…» А сами себе
на уме: «Не обманешь, дескать, нас — не искусишь лестчими словами, знаем, что в старой вере ничего
нет царю противного,
на то у Игнатьевых
и грамота есть…»
И дело с концом…
Прошлым летом у Глафириных нову «стаю» рубили, так ронжински ребята да елфимовские смеются с галками-то [В заволжских лесах местных плотников
нет, они приходят из окрестностей Галича, отчего
и зовутся «галками».]: «Строй, говорят, строй хорошенько — келейниц-то скоро разгонят, хоромы те нам достанутся…» Вот что у них
на уме!..
— Все
на святых отцов взваливают!.. Чего им, сердечным,
и на ум не вспадало, все валят
на них, — еще громче заговорил Патап Максимыч. —
Нет, коли делом говорить, покажи ты мне, в каком именно писании про это сказано?.. Не то чтó без пути-то попусту язык о зубы точить?
— Невмоготу было, матушка, истинно невмоготу, — сдержанно
и величаво ответила Манефа. — Поверь слову моему, мать Таисея, не в силах была добрести до тебя… Через великую силу
и по келье брожу… А сколько еще хлопот к послезавтраму!..
И то с
ума нейдет, о чем будем мы
на Петров день соборовать…
И о том гребтится, матушка, хорошенько бы гостей-то угостить, упокоить бы… А Таифушки
нет, в отлучке… Без нее как без рук… Да тут
и беспокойство было еще — наши-то богомолки ведь чуть не сгорели в лесу.
А сам
на уме: «
И тому не хотел я сказать, как
на Ветлугу его посылал,
и вон какое дело вышло… Не было б
и теперь чего?.. Не сказать ли уж лучше до отъезда?.. Да
нет,
нет!.. Тот был сорвиголова, а этот смиренник, тихоня, водой его не замутишь… Лучше после… Опять же как-то
и не приходится самому дочь сватать… Обиняком бы как-нибудь. Подошлю-ка я к нему Никитишну!.. Да успеем еще!.. Это дело не волк — в лес не уйдет!»
— Ах-ах-ах! да, никак, ты на меня обиделась, сударка! — воскликнула она, — и не думай уезжать — не пущу! ведь я, мой друг, ежели и сказала что, так спроста!.. Так вот… Проста я, куда как проста нынче стала! Иногда чего
и на уме нет, а я все говорю, все говорю! Изволь-ка, изволь-ка в горницы идти — без хлеба-соли не отпущу, и не думай! А ты, малец, — обратилась она ко мне, — погуляй, ягодок в огороде пощипли, покуда мы с маменькой побеседуем! Ах, родные мои! ах, благодетели! сколько лет, сколько зим!
Неточные совпадения
Сомненья
нет: увы! Евгений // В Татьяну, как дитя, влюблен; // В тоске любовных помышлений //
И день
и ночь проводит он. //
Ума не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням // Он подъезжает каждый день; // За ней он гонится, как тень; // Он счастлив, если ей накинет // Боа пушистый
на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.
И снова, преданный безделью, // Томясь душевной пустотой, // Уселся он — с похвальной целью // Себе присвоить
ум чужой; // Отрядом книг уставил полку, // Читал, читал, а всё без толку: // Там скука, там обман иль бред; // В том совести, в том смысла
нет; //
На всех различные вериги; //
И устарела старина, //
И старым бредит новизна. // Как женщин, он оставил книги, //
И полку, с пыльной их семьей, // Задернул траурной тафтой.
А уж куды бывает метко все то, что вышло из глубины Руси, где
нет ни немецких, ни чухонских, ни всяких иных племен, а всё сам-самородок, живой
и бойкий русский
ум, что не лезет за словом в карман, не высиживает его, как наседка цыплят, а влепливает сразу, как пашпорт
на вечную носку,
и нечего прибавлять уже потом, какой у тебя нос или губы, — одной чертой обрисован ты с ног до головы!
Упрямец! ускакал! //
Нет ну́жды, я тебя нечаянно сыскал, //
И просим-ка со мной, сейчас, без отговорок: // У князь-Григория теперь народу тьма, // Увидишь человек нас сорок, // Фу! сколько, братец, там
ума! // Всю ночь толкуют, не наскучат, // Во-первых, напоят шампанским
на убой, // А во-вторых, таким вещам научат, // Каких, конечно, нам не выдумать с тобой.
Фамилию его называли тоже различно: одни говорили, что он Иванов, другие звали Васильевым или Андреевым, третьи думали, что он Алексеев. Постороннему, который увидит его в первый раз, скажут имя его — тот забудет сейчас,
и лицо забудет; что он скажет — не заметит. Присутствие его ничего не придаст обществу, так же как отсутствие ничего не отнимет от него. Остроумия, оригинальности
и других особенностей, как особых примет
на теле, в его
уме нет.