Неточные совпадения
«Когда ты возможешь
Небеса измерить,
Небеса измерить,
Все
моря и земли
В горсть свою схватить,
А все против камня
Ровно ничего».
— А как нагонят? — молвила Никитишна. — Как поймают? От твоего родителя мудрено «уходом» уйти. Подначального народу у него сколь?.. Коли такое дело
и впрямь бы случилось, сколько деревень в погоню он разошлет!.. Со дна
моря вынут…
Одно гребтит на уме бедного вдовца: хозяйку к дому сыскать не хитрое дело, было б у чего хозяйствовать; на счастье попадется, пожалуй,
и жена добрая, советная, а где, за какими
морями найдешь родну мать чужу детищу?..
Даже когда
море бывало ему по колено, всегда он держал себя перед зятем робко
и приниженно.
Прискучили леса
и пустыни, прискучили благочестивые старцы; не иноческой тишины мне хотелось, хотелось повидать дальние страны, посмотреть на чужие государства, поплавать по синему
морю, походить по горам высоким.
И поплыли мы к Царьграду по Черному
морю и, поживши мало время в Царьграде, переплыли в каюках Мраморное
море и тамо опять пришли к нашим старообрядцам, тоже к казакам славного Кубанского войска, а зовется их станица Майносом.
Тем же путем в Царьград мы пошли, там на корабли сели
и поехали по Белому
морю [Архипелаг.], держа путь ко святому граду Иерусалиму.
Стоит там глубокое озеро да большое, ровно как
море какое, а зовут то озеро Лопонским [Лоп-Нор, на островах которого
и по берегам, говорят, живет несколько забеглых раскольников.]
и течет в него с запада река Беловодье [Ак-су — что значит по-русски белая вода.].
— Да что ты… Полно!.. Господь с тобой, Яким Прохорыч, — твердил Патап Максимыч, удерживая паломника за руку. — Ведь он богатый мельник, — шутливо продолжал Чапурин, — две мельницы у него есть на
море, на окияне. Помол знатный: одна мелет вздор, другая чепуху… Ну
и пусть его мелют… Тебе-то что?
— Вот она, — сказал Стуколов, вынимая из дорожного кошеля круглую деревянную коробку с компасом. — Не видывал? То-то… та матка корабли водит, без нее, что в
море, что в пустыне аль в дремучем лесу, никак невозможно, потому она все стороны показывает
и сбиться с пути не дает. В Сибири в тайгу без матки не ходят, без нее беда, пропадешь.
Замечательно, что как у поморов, так
и у лесников нет поверья, будто северное сияние предвещает войну или
мор.
Иной год в леса хожу, а иной на плотах до Астрахани
и на самое Каспийское
море сплываю.
Собирает он казачий круг, говорит казакам такую речь: «Так
и так, атаманы-молодцы, так
и так, братцы-товарищи: пали до меня слухи, что за
морем у персиянов много тысячей крещеного народу живет в полону в тяжелой работе, в великой нужде
и горькой неволе; надо бы нам, братцы, не полениться, за
море съездить потрудиться, их, сердечных, из той неволи выручить!» Есаулы-молодцы
и все казаки в один голос гаркнули: «Веди нас, батька, в бусурманское царство русский полон выручать!..» Стенька Разин рад тому радешенек, сам первым делом к колдуну.
— Говорю тебе, что святые отцы в пути сущим
и в
море плавающим пост разрешали, — настаивал игумен. — Хочешь, в книгах покажу?.. Да что тут толковать, касатик ты мой, со своим уставом в чужой монастырь не ходят… Твори, брате, послушание!
В книзе животней, яже на небеси, овому писано грады обладати, овому рать строити, овому в кораблях
моря преплывати, овому же куплю деяти, а наше дело о имени Христове подаянием христолюбцев питаться
и о всех истинных христианах древлего благочестия молитвы приносити.
Свет истинный везде,
и в
море далече,
и во градах,
и в весях,
и нет места ближе ко Христу-свету, как в лесах да в пустынях, в вертепах
и пропастях земных.
— Эх, други мои любезные, — молвит на то Гаврила Маркелыч. — Что за невидаль ваша первая гильдия? Мы люди серые, нам, пожалуй, она не под стать… Говорите вы про мой капитал, так чужая мошна темна,
и денег моих никто не считал. Может статься, капиталу-то у меня
и много поменьше того, как вы рассуждаете. Да
и какой мне припен в первой гильдии сидеть? Кораблей за
море не отправлять, сына в рекруты все едино не возьмут, коль
и по третьей запишемся, из-за чего же я стану лишние хлопоты на себя принимать?
— «Владимирский архиепископ подведомственно себе иметь должен все единоверные епархии, ныне существующие
и впредь учредиться могущие во всей Российской державе, даже до Персии
и Сибири простирающиеся,
и на север до Ледовитого
моря достигающие.
И имеет право во оные епархии поставлять епископов по своему усмотрению с содействием своего наместника».
То как будто в ясновиденье представлялась ей широкая зеленеющая казанская луговина меж Кремлем
и Кижицами: гудят колокола, шумит, как бурное
море, говор многолюдной толпы, но ей слышится один только голос, тихий, ласковый голос, от которого упало
и впервые сладко заныло сердце девичье…
— Что ж, родной, этот понт-море, поди, пространное
и глубокое? — с любопытством продолжала расспросы свои мать Виринея.
— Премудрости Господней исполнена земля! — набожно молвила Виринея. — Так вот оно, море-то, какое… Пространное
и глубокое, в нем же гадов несть числа, — глубоко вздохнув, добавила она словами псалтыря.
— Очень просто, — улыбаясь, но опять-таки полушепотом, ответил Смолокуров. — Сегодня сами видели, каков ревнитель Васька Пыжов, а послезавтра, только что минёт китежское богомолье, ихнего брата, ревнителей, целая орава сюда привалит… Гульба пойдет у них, солдаток набредет, на гармониях пойдут, на балалайках, вина разливанное
море…
И тот же Васька Пыжов, ходя пьяный, по роще станет невидимых святых нехорошими словами окликать… Много таких.
— Пикнуть не смей, когда я говорю, — облив его гневным взором, сказала она. — От Параши вздумаешь вильнуть, все расскажу Патапу Максимычу… Себя не пожалею, а все расскажу… Места на свете не будет тебе… Со дна
моря он достанет обидчика
и так отплатит, так отплатит, что даже сказать нельзя…
Неточные совпадения
Финал гремит; пустеет зала; // Шумя, торопится разъезд; // Толпа на площадь побежала // При блеске фонарей
и звезд, // Сыны Авзонии счастливой // Слегка поют мотив игривый, // Его невольно затвердив, // А мы ревем речитатив. // Но поздно. Тихо спит Одесса; //
И бездыханна
и тепла // Немая ночь. Луна взошла, // Прозрачно-легкая завеса // Объемлет небо. Всё молчит; // Лишь
море Черное шумит…
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над
морем —
и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Бывало, пушка зоревая // Лишь только грянет с корабля, // С крутого берега сбегая, // Уж к
морю отправляюсь я. // Потом за трубкой раскаленной, // Волной соленой оживленный, // Как мусульман в своем раю, // С восточной гущей кофе пью. // Иду гулять. Уж благосклонный // Открыт Casino; чашек звон // Там раздается; на балкон // Маркёр выходит полусонный // С метлой в руках,
и у крыльца // Уже сошлися два купца.
Но уж дробит каменья молот, //
И скоро звонкой мостовой // Покроется спасенный город, // Как будто кованой броней. // Однако в сей Одессе влажной // Еще есть недостаток важный; // Чего б вы думали? — воды. // Потребны тяжкие труды… // Что ж? это небольшое горе, // Особенно, когда вино // Без пошлины привезено. // Но солнце южное, но
море… // Чего ж вам более, друзья? // Благословенные края!
Придет ли час моей свободы? // Пора, пора! — взываю к ней; // Брожу над
морем, жду погоды, // Маню ветрила кораблей. // Под ризой бурь, с волнами споря, // По вольному распутью
моря // Когда ж начну я вольный бег? // Пора покинуть скучный брег // Мне неприязненной стихии, //
И средь полуденных зыбей, // Под небом Африки моей, // Вздыхать о сумрачной России, // Где я страдал, где я любил, // Где сердце я похоронил.